– Вот ты где!
Ева, точнее её сосед, скривилась. Сейчас начнётся опрос с пристрастием, очередной шум, чтобы изловить преступницу.
– Тебя весь город ищет, – говорит консьерж, такой же седой, как и продавец, даже лица у них похожи, не только старость. – Меня допрашивали, спрашивали, как давно ты стала подозрительной.
– Как это – подозрительной? – тянет время, чтобы допить горячий чай.
Но вместо вызова полиции, мужчина снимает верхнюю одежду:
– Говорят, ты убийца у нас. За твою голову уже награду обещают. Не с той компанией связалась, да, девочка?
Консьерж так давно знал Еву, что не верил во все эти слухи. Знал, что проститутка, но у кого жизнь лёгкая?
– Вы даже не представляете, с какой, – с тяжёлым вздохом быстрее жуёт.
Тот всё качает головой, сочувствует Еве, это он видит и не просто сочувствует, а верит в невиновность. Очередная человеческая глупость – думать, что хорошо знаешь человека.
– До сих пор твою комнату держат, думают, вернёшься. Ох и дурни вокруг. Моя подруга это, Ева зовут, – говорит продавцу.
– Ага, – он всё это время слушал, только бороду почёсывал, – ну, брат, у тебя и знакомства.
– Представь только, росла у меня на глаза, сирота ведь, а тут в таком обвиняют. Но ты не бойся, Ева, я им правду сказал.
Ева, сидящая тише воды ниже травы, вообще не подавала звуков, чтобы не сболтнуть лишнего. Она может и благодарна консьержу за доброту, но ничего не чувствовала. Да, выросла на его глазах, но ведь не было у неё души, и сейчас ничего не чувствовала к доброму старику. Не замечала она в нём раньше этой черты.
– Не боюсь, – улыбается в ответ, – я не в такой опасности, как кажется. Есть кому обо мне позаботиться.
Консьерж хмыкнул, почесывая седую макушку. «Опасности не боится… молодёжь нынче какая пошла». Он окинул взглядом застывшую Еву. Не понять, что у неё на уме, но глаза потеплели. Не такие пустые озёра, как раньше. И на лице залегли морщинки от улыбки. Крошечные изменения заметны только хорошо знакомому человеку, а Ева изменилась за такой короткий срок.
– Но ты ешь быстрее, – включается продавец, – пальто высохнет и пойдёшь. Мне здесь разборки ни к чему.
– Как скажете, – ухмыляется, – брат моего консьержа.
Пока серийный убийца пользовался всеми благами чужой веры и доброты, Татьяна Фёдоровна, выжатая своим горем, хоронила мать. На городском кладбище не собралось много народу, только соседки по дому и редкие старые друзья.
Татьяна Федоровна, закутанная в зимнюю куртку, казалась меньше и слабее, чем когда-либо. Слова священника, читаемые монотонно над открытым гробом, казались далёким и бессмысленным эхом. Какая вера, какая доброта, когда внутри зияет такая пустота? Стоя у головы матери, она тихо плакала. Слёзы никак не заканчивались, а глаза будто выцвели.
Тут соседка, добрая женщина, берёт Таню за плечи и мягко тянет назад, чтобы могли опустить крышку гроба. Она упирается, не желая отпускать этот миг, эту последнюю возможность видеть лицо матери. Глаза, обычно лучистые и полные тепла, сейчас закрыты навеки. Пальцы, так часто касавшиеся её волос, лежат неподвижно на груди. Мир вокруг словно замер, превратившись в размытый фон, где слышны лишь приглушённые всхлипы и шёпот молитв.
Тяжёлая крышка гроба со скрипом опускается, отрезая Таню от своей матери раз и навсегда. В этот момент что-то ломается внутри, и она рыдает, хватаясь руками за пышное тело соседки. Та крепко обнимает её, позволяя выплакаться. Она понимает, что никакие слова не смогут сейчас облегчить боль Тани. Гул забиваемых гвоздей эхом раздаётся в душе Тани. Она помнит этот же стук, когда хоронила мужа, и тогда ей казалось, что это величайшая её боль. Как же ошибалась…
Саша, её сын и внук умершей, стоит в стороне. Его лицо не тронула печать горя, и все видели в детском лице ту же лёгкость и непосредственность. Взгляд его, тяжёлый, следил за происходящим. Соседи и все женщины шептались, качая головой в сторону Саши.