С противоположной стороны грязное окно мало что отражало, но если присмотреться, можно увидеть. Без четверти три действительно не тот уродец, теперь его глаза близки к человеческим, но губы ещё не срослись, а зубы за ними не обросли обратно, при каждом слове виднелись обломанные края резцов. Но шевелюра из выжженной соломы превратилась в воронье крыло.
Его отражение провело рукой по пышным волосам, а в глазах загорелся блеск удовлетворения.
- Я всегда был красавцем, и нельзя позволить такому красавцу пропадать от скуки.
Хмыкнув, Ева в сотый раз убедилась в самовлюблённости его души. Но, может, именно эта черта в нём была такой привлекательной?
- Ты слишком наглый, - отвечает она, - для покойника.
Этот почти детский эгоцентризм, с которым он рассказывал, проживал каждый день, непосредственность, с которой делал всё. Её, человека, не знавшего чувств, тянуло к хаосу его спонтанности и непредсказуемости. Поначалу она видела холодный расчёт и стратегию, а он оказался импульсом. И, признаться, это подкупало. В его мире не было места скуке и рутине. Рядом с ним каждая минута становилась маленьким приключением. И самое интересное для Евы - эта способность найти выгоду во всём.
- Я уже умер, дорогая, чего мне стыдиться?
- При жизни ты был таким же самовлюблённым лжецом?
Расхохотавшись на весь автобус, чем разбудил несколько пассажиров, ответил:
- Высшие силы, - указал пальцем вверх, - не знаю, есть ли они, но именно они сотворили меня таким, когда дали такой паскудный шанс. Может, они и пытались меня наказать, но слишком много страдал, чтобы сейчас, имея такую мощь в руках, оставаться той же тряпкой - грешно. Они сделали меня своим орудием, и я не могу сопротивляться этому. Но пусть эти высшие силы смотрят, как я использую то, чем они наградили.
Автобус остановился за мостом, откуда он бежал от полиции, а теперь свободно выходит. Ему не нравятся эти брюки, но пальто слишком хорошо с ними сочеталось, поэтому смирился. Пока весь мир, город и закон ломают головы над загадкой Самойловой Евы, ответ на эту загадку разгуливает в собственное удовольствие.
- За что тебя могли наказать? - спрашивает Ева.
Снова влился в поток людей, запах которого почти чист. Он носом чуял, что работы осталось мало, и что совсем скоро всё закончится и будет покой. Но он боялся. Боялся, что может оказаться очередная игра, когда после смерти его отправят на ещё одни подвиги.
- За неправильный выбор, - очередной туманный ответ. Но вдруг он решает сказать правду, чтобы Ева, которая так ему сочувствовала, имела попытку возненавидеть его ещё раз: - Я убил отца. Самый страшный из грехов, не находишь?
Для него этот день затянулся, и он, как бы смешно это не было, хотел спать. И как бы ни врал Еве, он слабеет. Нет возможности задержать ход времени на сутки, как делал это раньше, теперь ему удаётся украсть всего несколько часов.
- И ты живёшь с этим, - вместо ненависти слышит ещё большую скорбь в её голосе. - Вот уже в двадцать четвёртый раз переживаешь всё по новой.
- Дорогая, - со смехом переходит улицу, - не делай из этого трагедию. Этот ублюдок заслужил смерти, ко всему прочему, у меня не было выбора. Умереть самому или ему. Обидно, конечно, что меня убили на следующий день, но что поделать… Ты хочешь сладкую вату?
Остановившись у тележки с ватой, где её делала школьница лет четырнадцати, полез в карман пальто, чтобы выудить оставшуюся мелочь.
- Ты меня совершенно не слушаешь, - раздражённо выдыхает Ева, встав в очередь. - Мне не интересно знать, был ли твой отец ублюдком, заслужил ли он смерти. Я хочу знать: готов ли ты был стать тем, кто убьёт этого ублюдка?
Очередь к тележке быстро разбежалась, пока Ева болтала сама с собой, не сбавляя голоса. С появлением души Ева стала задавать совсем другие вопросы. Даже страшные: она пыталась забраться ему в душу.
- Цветочек, пожалуйста, - просит девчонку, оцепеневшую от такого странного покупателя. - Откуда в твоей голове взялась мысль, что я могу страдать именно из-за его смерти? Я стольких убил, что уже со счёта сбился, но нет, ты заладила про одного…