Одна лишь Татьяна Фёдоровна осталась на свободе. Но в этот день она сломала ногу, подвернула, когда вставала с постели.
- Саша! - звала сына очень долго. Тот будто не хотел приходить, но когда показался в комнате, попросила: - Позвони в скорую… А лучше дай телефон, я сама.
Но её сын лишь стоял и рассматривал кривую лодыжку.
- Это, наверное, больно? - спросил её, на что женщина в ужасе распахнула глаза, даже слезы высохли.
- Саша, - просит, - дай, пожалуйста, телефон.
Её милый сынишка, каким он был раньше, исчез. Теперь он усмехнулся и, взяв телефон со стола, не понёс его матери. Нет, он пошёл на выход, откуда сказал:
- Я не вернусь, поэтому подумай, что с этим делать.
- Саша! - кричала Татьяна Фёдоровна, но он запер её в спальне, а после послышался стук входной двери. - Саша, вернись! Саша, боже мой.
Со сломанной ногой и мутной головой после успокоительных, которых сама приняла, лишь бы уснуть, пыталась выбить дверь из спальни. Но когда не хватило сил и поняла, что её потуги - жалкое зрелище, начала барабанить по трубам, чтобы соседи вызвали полицию.
Она уже не сомневалась, что Саши больше нет.
Пока жизнь всех троих шла под откос, Ева в студии смеялась громче всех. Её голова кружилась после танцев, а он зачем-то подхватил её за руки и стал кружить, пока не начала задыхаться от смеха.
- Я прошу пощады! - кричит Ева. - Я сдаюсь! Белый флаг!
Почувствовав свободу, она сразу упала на колени и уткнулась носом в пол.
- И это всё? - насмехался, сев перед ней на корточки. - Где твой боевой настрой, дорогая?
- Ты ему, - выдыхает Ева, - голову вскружил.
Довольно ухмыльнувшись, наклонился, убирая волосы с её лица.
- Я собой горжусь.
- И снова ни капли сочувствия.
Он так и сидел перед ней, на лице гуляла лёгкая улыбка, не сходившая после громкого хохота. Долго всматривался в голубые глаза, что сейчас казались ему ярче.
- А ведь ты действительно красавица, - вдруг выдаёт то, о чём думали все, но не замечал он, - настолько, что если бы мы встретились в моей жизни, я мог бы влюбиться в тебя без памяти.
Подняв лицо, Ева всматривается в его омуты, ища там очередную насмешку.
- И что бы ты делал?
Сев, вытягивая длинные ноги по обе стороны от Евы, задумался.
- Может быть, стал за тобой ухаживать. Если бы ты, конечно, не умерла от холеры.
Выгнув бровь, прыснула со смеха, но тут же собралась и состроила серьёзное лицо.
- Допустим, я не умерла от холеры, ты ухаживаешь за мной. А дальше что?
- Это хороший вопрос, - почесав затылок, закатывает глаза к потолку. - Мы рассматриваем вариант, где ты такая же, а не больная предрассудками и промытая церковью монахиня?
- Абсолютно точно рассматриваем только этот вариант.
Задумавшись ещё крепче, продолжает:
- Ты не умерла, ты не боишься меня, переносчика холеры, такая же тёплая на всю голову… - получив удар по колену, тут же перестраивается с ухмылкой. - То я бы женился на тебе. А ты бы приняла моё предложение?
Выпрямившись, смирно сложив руки на бёдрах, Ева кивает:
- Только такой вариант и рассматриваем. А дальше что?
- А дальше… Тут нужно подумать… Мы бы поселились в мелком домишке за городом, где-нибудь у леса или вообще в чистом поле. Подальше от цивилизации и всемирного научного прогресса.
- Прекрасный вариант, - кивает в ответ. - А дальше что?
- А дальше у нас было бы обязательно двое детей. Плевать на пол и цвет, пусть даже соседские, но главное, чтобы красотой в меня и мальчик и девочка.
- Вот оно что. И ты думаешь, что легко бы ограничились двоими?
- Нет, дорогая, их было бы больше пяти, однозначно. Но времена такие: холера, пенициллин только у богатых, а мы нищие в чистом поле. Поэтому выживут только двое, если повезёт.
- Значит, - Ева подползает ближе и заглядывает ему в глаза так близко, что их носы почти соприкасаются, - твой план: быть отшельниками?