Она опять закрыла глаза, погружаясь в воспоминания. Он – дарующий надежду, и Он – вечная боль. Ничто и всё, слитые в одно целое, навеки заключённые в её сердце. И она будет жить с этим, пока бьётся ее сердце, пока теплится искра памяти.
– К чёрту лирику! – вдруг подорвалась Ева, до этого сидящая на коленях. – Я обещала деньги, значит, твоя семья выберется из бедности.
С этими словами Ева вышла из убогой хижины, что здесь называлось домом, и побрела по грязным улицам. Солнце жгло с каждым днём всё сильнее, и Еве казалось, что оно может выжечь ей душу.
Та черта бедности, с которой ей пришлось здесь столкнуться, поразила Еву, но не удивила. Она, как самый настоящий вор чужих идей, остановила время на без четверти три и приступила к выполнению обещания.
Она оказалась куда дальновиднее и не перебивалась маленькими крохами или одеждой, она ограбила банк. Из-под самого носа умыкнула ключ от хранилища, три сумки, забитые деньгами, тащились за ней. Пыль поднималась от их тяжести.
– Хочешь развлечься? – спрашивает Ева Ашу.
Та оказалась ужасно лживой девушкой и не спешила с ней спорить и тем более пререкаться. Не спешила делиться мыслями или душевными разговорами, о которых так тосковала Ева. Аша – хорошее тело, добросовестно подчиняющееся ей, но только радости от этого мало.
– Что ты снова хочешь сделать? – с каким-то ужасом спрашивает Аша.
– Брось этот страх, деточка, – ухмыляется Ева, бросая сумки и останавливаясь у большого дома.
Его пороги чистые, из дверей тянуло свежестью кондиционера, что говорило о богатстве. Здесь не было среднего класса: ты либо богатый, либо нищий. Третьего Ева пока не нашла. Зайдя в дом, наблюдает прекрасную картину с чистыми мраморными полами и техникой, которой при жизни Евы не существовало даже в планах.
– Предлагаю учинить капельку справедливости, – взяв в руки старинную и на вид очень дорогую вазу, Ева швыряет её в огромный тонкий телевизор.
В щепки разлетается всё, а вместе с этим Еве становится легче. Разбивать так же приятно, как и убивать жадные души, с одной только разницей: после осколков не остаётся горестного осадка.
– Тебе нравится?! – хохочет Ева, когда разнесла уже большую часть дома и останавливаться на этом не собиралась.
– Ты можешь делать, что захочешь, – отвечает Аша.
Её безразличие только сильнее бесит Еву.
– Не хочешь проявить немного участия, вобла ты вяленая! – смех Евы такой громкий и яростный, что Аша боится возразить ей.
В начале, когда она только-только пришла к ней, без прелюдий предложив обмен, от которого не смогла отказаться, Ева показалась ей хорошей девушкой, пусть и не была человеком. Но как только Аша пустила девушку в себя, в голову и душу, поняла, какую ошибку совершила. Ева безумна. И безумна не только от вечности, но и от боли, что не отпускала её ни на секунду. Даже сейчас, когда крушила дом.
– Зачем? – спрашивает затравленная Аша.
Шумно вдохнув, Ева отбрасывает волосы с лица и говорит с таким цинизмом, что душа Аши уходит в пятки:
– Можешь устроить мне истерику. Я пообещала твоей семье деньги, и они будут, но последствия будут такими, что, не уверена точно, выживет ли твоя семья. Неужели ты, Аша, думала, что люди позволят таким нищим быть счастливыми? Даже если их не ограбят и не убьют ради денег другие, закон будет на стороне привилегированных. Твоя семья такая?
Аша замирает, ощущая, как лёд сковывает её изнутри. Слова Евы режут острее ножа, лишая дара речи. Она всегда знала, что мир жесток, но чтобы настолько… чтобы её счастье стало предметом торга, разменной монетой в этой грязной игре.
– Что… что ты имеешь в виду? – шепчет она, с трудом разлепляя пересохшие губы. Сердце отбивает бешеный ритм, готовое вырваться из груди.
Ева усмехается, в ней ни капли сочувствия, лишь холодный расчёт.
– Не прикидывайся дурочкой, Аша. Ты прекрасно понимаешь. Деньги для твоей семьи – это лишь временное удовольствие. Я дам им эти деньги, но взамен заплатят втрое больше. Поверь, последствия будут катастрофическими, я знаю, уже проходила эти игры.