Девушка смотрела туда, где каждый день проходил её отец, и вдруг задумалась: есть ли у него второй шанс? Мотнув головой, прогоняя глупые мысли, спросила:
- Даже если я тебе поверю, то как ты сможешь доказать, что не сумасшедшая?
Усмешка исказила лицо Евы.
- А того, что моё пальто, снятое с плеча мертвеца, не греет тебя, не достаточно? Или того, что мороз для меня всего лишь шутка, тоже мало? Так чего ещё ты хочешь? Может быть, этого?
Вместо слов Ева расстёгивает рубашку на груди. Всего три пуговицы хватило, чтобы девушка увидела зияющую дыру в груди. Именно такую, какой она её описала.
Девушка отшатнулась, инстинктивно закрыв рот ладонью. В глазах плескался первобытный ужас, смешанный с липким любопытством. Ева не шевелилась, давая ей время осмыслить увиденное. Холод исходил не только от сквозной раны, размером с кулак, но и от могильного безразличия, которым веяло от всего существа Евы.
- Чего же ты хотела? Подтверждения? Доказательств? Вот они. Любуйся.
Голос Евы звучал отстранённо, словно эхо из другого мира. Она снова застегнула рубашку, пряча жуткую рану под тканью. Движения были плавными, выверенными, как у куклы.
- Ты думала, я такая же, как ты? Боишься смерти, жаждешь любви, цепляешься за жизнь? Я была такой. Именно моя любовь привела меня сюда. К чему же приведёт она тебя?
Ева снова наклонилась к перепуганному лицу девушки. Вблизи её глаза казались совсем пустыми, бездонными колодцами, в которых плескалась тоска.
- Теперь я лишь тень. Осколок былого. И если ты думаешь, что сможешь понять меня, проникнуть в мою душу… Ты ошибаешься. Во мне больше ничего нет. Только холод и пустота.
- Потому что полюбила его? - шепчет девушка. - Неужели за любовь наказывают?
- Моя ошибка - полюбила монстра, коим он был. Именно такого, каким был, до раскаяния. Я видела в нём прекрасное, даже тогда, когда там была тьма. И вот моё наказание.
- А если ты раскаешься? - спрашивает девушка. - Ты же не раскаялась за это?
Вдруг Ева громко расхохоталась, даже ветер поднялся в этот момент, шумя в голых ветках деревьев.
- Если бы! - смеётся Ева. - Если ты была внимательна, то должна помнить, сколько жизней должна прожить, чтобы исчезнуть навечно.
- Двадцать четыре, - шепчет девушка, - как часов в сутках.
- Правильно, - довольно тянет. - Это и есть моя двадцать четвёртая жизнь. Похоже, что моё уродство исцелилось?
Ева перестала смеяться так же резко, как и начала. Взгляд её стал холодным, пронзительным, словно два осколка льда.
- Исцелилось? Нет, дорогая. Меня невозможно исцелить. Монстр всегда останется монстром, пусть даже и в красивой обёртке. Ты видишь эту обёртку, думаешь, что я «почти человек»? Вот только никто, кто бы там ни был, не дождётся моего раскаяния. Я не отрекусь от своей любви, даже если меня отправят на сотню кругов и сделают монстром ещё больше, чем я есть сейчас. Моя любовь - единственное, что делало и делает меня человеком.
- И ты, - шепчет девушка, - рассказала мне всё это, чтобы отпустить? Потому что последняя жизнь?
- Правильно, - кивает Ева. - Я хотела, чтобы хоть кто-то знал правду, не сходя с ума. А ты всё равно сейчас умрёшь, поэтому какая мне разница до тебя и твоих чувств, Настя?
Не удивлённая, а скорее оглушённая, девушка слушала, как незнакомка назвала её имя, не спрашивая его ранее. Забавно, но это ещё одно подтверждение её правды.
- И ты сразу знала, почему я здесь сижу? - спрашивает Настя, на что получает кивок. - Поэтому так легко подобрала слова.
Теперь, когда история Евы была известна человеку с чистой душой, пусть и убитой горем, дышать ей стало легче. Будто тяжесть всех кругов жизни свалилась с её плеч и осталась на этом замёрзшем озере.
- Но ты бы поспешила умереть, - вдруг говорит Ева. - Скоро будет утро, а там будут люди, они навряд ли дадут тебе спокойно встретиться с отцом.
Вскинув лицо, Настя рассматривает холодный профиль Евы и не верит своим ушам: она действительно безразлична к чужой жизни, или это очередной ход по спасению заблудшего подростка?