- Так что ты скажешь перед смертью, Паша? Есть какие-то пожелания или просто слова, которые ты давно хотел озвучить?
- Макс, я умоляю тебя! Блять, я отдам тебе всё, что у меня есть, только не убивай! Квартиру на тебя перепишу, бизнес! Всё отдам! Макс! Пожалуйста!
- Эх, ты... Столько лет трахал мою жену, а ничего про меня не удосужился узнать...
- Да я всё про тебя знаю. Всё!
- Нет, Паша. Если бы знал всё, то был бы в курсе, что умолять меня бесполезно. Если я решил кого-то убить, то сделаю это. Мне поебать на твой скулёж.
Павел неожиданно замолчал, видимо осознав, что умолять, действительно, бесполезно. Он просто зажмурился и втянул голову в плечи.
- А знаешь... Мне даже чуточку жаль тебя. Прикинь, ты столько лет трахал мою Наташу, а она так ни разу и не кончила с тобой. Это ж пиздец, Паш. Вот если б я такое узнал, сам бы застрелился...Ты как? Как тебе такая информация? Хочешь отдам тебе волыну? Сам хуйнёшь свои мозги наружу?
Павел продолжал молчать, окончательно уяснив, что доживает последние мгновения.
- Блять, Паш, ну, как так-то? Как ты жил всю жизнь с этим, а? Женщины же, во время оргазма, так спазмируют, так сокращаются, что это невозможно не почувствовать. Хоть пальцем, хоть хуем... Жаль, тебе не понять. Наташка так обжимала мой хер вагиной сегодня утром... Чуть не удушила моего удава насмерть. Смотри-ка как исплосовала меня всего. Тигрица моя...Моя, понял? Твоей она больше никогда не будет, паскуда.
Сказав последнее слово, Шахов хладнокровно нажал на курок и прогремел выстрел. Трескучий, резкий, оглушительный хлопок прорезал воздух, эхом отразившись от покрытых снегом деревьев. Голова Яковлева дёрнулась, а на Женю, которая стояла на коленях рядом с ним, полетели кровавые ошмётки. Они, в одно мгновение, облепили ей всю щёку, плечо и волосы. Тело Яковлева тут же начало заваливаться на Женю, но кто-то из мужчин, стоящих вокруг, поймал его за капюшон куртки и толкнул от себя, в результате чего, он упал лицом в снег, несуразно растопырив локти.
Женя широко открыла рот, в беззвучном крике и выпучив глаза, затряслась всем телом. Она принялась хватать воздух ртом и судорожно пытаться оттереть с волос содержимое черепной коробки Павла.
Макс направил на неё пистолет и холодно произнёс:
- Один звук и ляжешь рядом.
Женя закрыла свой рот руками, давясь в истерике, а Макс убрал от неё оружие и вернув владельцу, пошёл обратно к своей машине.
- Позаботьтесь об этом. Девку в город вернуть. - бросил он через плечо.
- Отпустить что-ли, Максим Викторович?
- Да.
- Но... Она же свидетель...
Макс остановился и развернувшись, повторил:
- Я сказал, отпустить. Это не обсуждается.
Он снова развернулся и пошёл к своему автомобилю. Усевшись за руль, он сразу тронулся и поехал домой. В голове кружились хороводы из сотен мыслей, но первое, о чём он подумал, было то, что он сжёг ещё не все мосты. Достав телефон, он позвонил Лере, своей постоянной любовнице, с которой встречался уже не один год.
- Привет, Макс. - ответила Лера.
- Привет.
- Ты приедешь ко мне сегодня? Что вообще на счёт новогодней ночи? Будешь со мной? Или как? Ты думал об этом?
- Да, думал.
- Ну, и?
- И... Забудь обо мне. Я тебя больше не знаю и не хочу знать. Сотри мой номер.
- Ты серьёзно? Расстаёшься со мной по телефону? Мог бы хотя бы при встрече это сказать? В глаза мне.
- Что это изменило бы?
- Ты не выглядел бы мудаком.
- Я и есть мудак.
- Да уж. Но почему? Все же нормально было? Что тебя не устраивает, скажи? Ты же знаешь, я умею подстраиваться.
- Да, действительно, умеешь. Но мне это больше не нужно. Я люблю жену.
- Да ладно, с каких пор?
- Всегда любил. Ты мне больше не нужна.
- Понятно. Да пошёл ты! Ты думаешь я плакать буду? Хер ты угадал!
- Мне поебать.
- Гондон ебучий.
- Всё сказала?
- Нет! Ты — мудила, понял? Гнида. Иди на хуй. Беги к своей бабке, лапай её морщинистую жопу.
Шахов улыбнулся и ответил:
- Прощай, Лера.
Он сбросил вызов и убрав телефон, продолжил рулить, снова погрузившись в свои мысли. Ему стало тесно внутри своей головы. Он смотрел сквозь лобовое стекло и видел перед собой свою поломанную жизнь, которую он разрушил собственными руками.
Ночь была холодной, пустой, похожей на его собственную душу. Фары разрезали темноту, будто пытаясь проникнуть туда, куда никому не стоит заглядывать.
Он пытался припомнить тот день, когда начал утрачивать способность чувствовать. Было ли это постепенным угасанием эмоций или внезапным, переломным моментом?
Сначала он научился скрывать страх, затем ненависть, следом всё остальное и очень быстро он вообще позабыл, каково это — любить кого-нибудь.