Шахов спустился по ступенькам и пошёл через двор к припаркованным автомобилям. Остановившись возле купленой вчера машины, он подождал сына и сказал:
- С завтрашнего дня пойдёшь учиться в автошколу. Если не сдашь экзамен, будешь пересдавать. Сам. Никаких взяток я давать никому не буду.
- В смысле? Ты хочешь сказать, что вот эта машина моя? Ты купил её мне?
- Ещё не твоя. Если устроишься на работу и будешь вести себя как мужчина, то да. Я отдам её тебе.
- Ты серьёзно? Я в тебя стрелял, а ты даришь мне машину? Похоже, ты слишком много крови потерял, па.
- Нет. Ты повёл себя как мужчина. На твоём месте я поступил бы так же. Если бы твою маму, действительно, избил я, то пристрелив меня, ты был бы абсолютно прав.
- ...
- Но в целом... В целом, я хочу, чтобы ты был мужиком, Вань. Вот и всё. Я ничего не сделал, чтобы ты им стал. Меня не было в твоей жизни и всё, что я могу сейчас, это дать тебе выбор, каким стать. Все зависит от тебя.
- Я тебя понял, па.
- Так что?
- Я найду работу.
- Автошколу выбирай сам. Как только определишься, скажи. Я оплачу. Всё. Свободен. Пиздуй отсюда.
- Спасибо, пап.
- Пиздуй, я сказал.
- Извини, что выстрелил в тебя.
- Тебя контузило выстрелом? Оглох? Пиздуй отсюда, я сказал.
Ваня улыбнулся и пошёл в дом, а Макс достал сигарету и закурил.
Не смотря на боль в плече и попытку сына убить его, Шахов ощутил себя счастливым. Как бы он не рушил свою жизнь, она выстояла. Всё ещё можно было спасти и сейчас он чувствовал, что может это сделать.
Новый год он встретил с семьёй. Впервые за долгие годы, бой курантов звучал для него в окружении по-настоящему значимых людей. Ещё несколько дней после новогодней ночи, Макс продолжал целомудренно ложиться с Натальей в постель и отворачиваясь, засыпать. С каждым днём ему становилось все сложнее и сложнее делать это, поскольку мысли постоянно крутились вокруг интима, копился сексуальный голод. В голове крутились дикие мысли и желания, а рядом лежала такая желанная женщина, но трогать её было нельзя и он стал сходить с ума, представляя как он грубо утрамбовывает жену под себя и делает с ней всё, что хочет. Но понимая, что Наталье сейчас совсем не до этого, он ничего себе не позволял, кроме собственных жарких фантазий. Пока однажды она сама не проявила инициативу.
В один из вечеров, выйдя из душа, Макс прошёл к комоду и выдвинув ящик, стал искать свежую футболку, когда почувствовал руки жены на своей спине.
- Так и будешь просто ложиться со мной в кровать и засыпать? - сказала она, скользя ладонями по его лопаткам.
Он резко развернулся к ней и схватив её за запястья, уставился на неё взглядом, которого Наталья ещё никогда не видела прежде. Он был тяжёлым, неподвижным, почти осязаемым, полным чего-то дикого и первобытного. Это была смесь из горечи и какой-то отчаянной потребности, настолько сильной, что ей стало страшно. В его, обычно пустом взгляде, сейчас бушевала адская тоска по близости, которую невозможно выразить словами. Зрачки расширились, поглощая каждый миллиметр пространства между ними, пугая Наталью непривычным голодом, который плескался в его глазах.
Она почувствовала себя обнажённой перед ним, абсолютно беззащитной перед его страстью, которая вот-вот вырвется наружу. Мелькнуло даже некое сожаление о проявленной инициативе, она испугалась, что он просто покалечит её сейчас, не сдержавшись.
Но он лишь медленно приподнял её руки на уровень своего лица и положил на свои плечи, продолжая сверлить её пугающим, тяжёлым, обжигающим взглядом. В одну секунду его руки легли на её ягодицы и рывком оторвали от пола. Обхватив жену обеими руками, он буквально впечатал её в себя, прижав так крепко, что вышиб весь воздух из лёгких. Ахнув, Наталья повисла на его шее и с готовностью влипла в него, обхватила ногами, тут же запустив обе руки в его волосы. Он сделал несколько шагов к кровати и рухнул на неё вместе с ней, придавив жену всем своим весом. Наталья приготовилась к чему-то безумному, болезненному, надрывному, но...
Он мгновенно отжался на руках и отпрянув, полоснул по её лицу абсолютно невменяемым взглядом.
- Макс... - испуганно выдохнула она, но не договорила.
Потому что он наклонился и невесомо скользнул губами по её губам. Не поцеловал. Просто скользнул, будто пёрышком провел.
И принялся ласкать её так, как никогда в жизни не ласкал. Даже в самом начале отношений, он не был так нежен с ней, как в эту ночь. Осторожно раздев, он касался её кончиками пальцев, будто в его руках не женщина была, а что-то очень хрупкое, ломкое, драгоценное. Он её даже не целовал. Нет. Он наглаживал губами каждый сантиметр её тела, словно пытаясь отполировать, стереть ими следы обид, которые причинял годами. И молчал. Ничего не говорил. Не приказывал. Не бубнил привычные пошлости. Никаких грязных фраз. В полной тишине. Просто молча укутывал собой. Лелеял. Зализывал языком невидимые раны, которые нанёс своим эгоизмом и холодом. Потом перевернул её на живот и снова утюжил губами с головы до ног. И пальцами. Самыми кончиками. Тёплыми, нежными. И снова перевернул обратно на спину.