Дюрталь начинал думать, что Дез Эрми прав. В мире литературы, где царил полный разлад, ничего уже не оставалось стоящего, кроме разве что жажды сверхъестественного, которая, за неимением более возвышенных идей, удовлетворялась спиритизмом и оккультными науками.
Погрузившись в свои размышления, лавируя и петляя, Дюрталь добрался в конце концов до другого вида искусства — до живописи, где идеал достигнут примитивистами.
В Италии, Германии, особенно во Фландрии они взывали к девственной чистоте святых душ; на фоне достоверной, тщательно выписанной обстановки люди возникали как бы захваченные врасплох; и от этих зачастую самых обычных лиц, от этих нередко невзрачных, но западающих в душу физиономий веяло небесной радостью, пронзительной тоской, простодушием, душевными бурями. Материя как будто изменялась — то ли расширялась, то ли сжималась, — и происходил почти чудесный прорыв в сверхчувственное…
Откровение посетило Дюрталя в прошлом году, хотя тогда он еще не так глубоко ощущал омерзительность современной жизни; это случилось в Германии, перед распятым Христом кисти Маттеуса Грюневальда.
Дюрталь вздрогнул и почти до боли сжал веки. Картина с необыкновенной ясностью предстала перед его взором. Снова в ушах раздался возглас восхищения, который вырвался у него в маленькой зале Кассельского музея: на кресте высилась огромная фигура Христа, и плохо оструганная, со следами коры ветвь, служившая кресту перекладиной, сгибалась под тяжестью тела.
Казалось, ветвь вот-вот распрямится и, словно сострадая бедному телу, которое удерживали пронзившие ступни мощные гвозди, метнет его ввысь, подальше от жестокой и преступной земли.
Изувеченные, вывернутые в суставах руки Христа по всей длине были словно скручены ремнями мышц, тощее плечо напряглось до предела. Сведенные судорогой пальцы широко раскинутых рук, выражая мольбу и упрек, казалось, пытались сложиться в благословляющем жесте; влажные от пота мускулы груди подрагивали; обручами от бочек проступали ребра; вспухала плоть, разлагавшаяся, посиневшая, с пятнышками от укусов насекомых и утыканная, словно иголками, занозами от розог.
Час жертвы пробил. Из раны в боку стекала на бедро густая темно-вишневая кровь. Розовая сукровица, лимфа и пот цвета светлого мозельского вина сочились на живот, под которым колыхалась волнистыми складками ткань. Колени были стиснуты, а изуверски выкрученные голени расходились до самых ступней — наложенные одна на другую, они, покрытые бурыми пятнами запекшейся крови и зеленоватыми гниющими струпьями, выглядели ужасно. Шляпка гвоздя врезалась в набухшее мясо, а скрюченные пальцы ног, вопреки благословляющему жесту рук, казалось, посылали проклятие, почти царапая посиневшими ногтями железистую охряную землю, похожую на озаренную багровым светом землю Тюрингии.
На это пучившееся туловище в изнеможении свешивалась большая голова с всклокоченными волосами и в изломанном терновом венце. Боль и ужас еще мерцали в истомленном взгляде чуть приоткрытых глаз. Лицо местами вздулось, лоб в кровоподтеках, щеки впали, весь вид выражал страдание, и только сведенные ужасной судорогой челюсти растягивали губы в улыбку.
Предсмертные муки были так жестоки, что смех застрял в глотках обратившихся в бегство палачей.
На фоне синего ночного неба крест как будто осел почти до самой земли; рядом стояли двое: с одной стороны — Богоматерь в кирпично-красном покрывале, густыми волнами спадавшем на длинные складки тускло-голубого платья, — застывшая, бледная, с опухшим от слез лицом, она, уставив взгляд перед собой, рыдала, впиваясь ногтями себе в ладони; с другой стороны — святой Иоанн, смахивавший на бродягу, на загорелого швабского крестьянина, рослый, с завивавшейся мелкими кольцами бородой; рельефные складки его одежды напоминали кору дерева, из-под светло-желтого плаща, подкладка которого, подобранная у рукавов, отливала лихорадочной зеленью незрелого лимона, пламенел багрянец хитона. Святой Иоанн изошел слезами, но сил у него больше, чем у поникшей Марии, которая отпрянула назад и с трудом держится на ногах; порывисто сжав руки, он тянется к трупу, с которого не сводит покрасневших затуманенных глаз, и, задыхаясь, со сдавленным от волнения горлом застывает в безмолвном крике.
Как не похожа эта написанная кровью и орошенная слезами Голгофа на те благодушные сцены распятия, которые заполонили храмы со времен Возрождения! Этот Христос, замерший, словно в столбняке, не был похож на Христа богачей, галилейского Адониса, красавца в расцвете сил, прекрасного рыжеволосого юношу с раздвоенной бородкой, с благородными, но невыразительными чертами лица, — на того Христа, которому вот уже четыреста лет поклоняются католики. Это был Христос святого Юстина, святого Василия, святого Кирилла, Христос Тертуллиана, Христос первых веков христианства, грубый и некрасивый, ведь Он из смирения принял самый жалкий облик, взвалив на себя все грехи мира.