«Но раз уж приходится плутать в области таинственного, — думал Дюрталь, — не лучше ли уверовать в Пресвятую Троицу и признать божественность Христа? Тогда несложно согласиться и с “Верую, ибо нелепо”{5} святого Августина и повторить вслед за Тертуллианом, что сверхъестественное, которое можно объяснить, вовсе не сверхъестественное, и божественным оно является именно потому, что превосходит человеческое разумение. Впрочем, проще всего выбросить все это из головы», — и в который уже раз Дюрталь отступил, его душа никак не решалась совершить прыжок в пустоту, перед которой пасовал разум.
Собственно говоря, он далеко отклонился от исходной точки, от того натурализма, который так ругал Дез Эрми. Возвращаясь теперь к Грюневальду, Дюрталь говорил себе, что его «Распятие» — обостренный прообраз всего искусства. Да и стоило ли забираться так далеко, чтобы под предлогом погони за потусторонним сорваться в самый ярый католицизм. Может, для того, чтобы создать натурализм высшего порядка, единственный, способный его удовлетворить, ему достаточно быть спиритуалистом?..
Дюрталь поднялся, прошелся по своей тесной комнатушке, посмотрел на рукописи, наваленные на столе, записи о маршале де Рэ, прозванном Синей Бородой, и его лицо прояснилось.
«Все же, — подумал он почти весело, — хорошо, только когда ты дома и не зависишь от своего времени. Ах, унестись в прошлое, пережить далекую эпоху, как свою собственную, не читать даже газет, не знать, существуют ли на свете театры, — какая благодать! И прекрасно, что Синяя Борода интересует меня больше, чем обыватель сосед, чем все эти теперешние никчемные людишки вроде того официанта, который, вознамерясь жениться на деньгах, изнасиловал дочь своего хозяина, хотя сам же называл ее тетерей.
Это и еще сон», — улыбнулся он, увидев, что кот, всегда чуявший нутром, который час, глядел на него с беспокойством, напоминая о взаимных обязательствах и упрекая хозяина за до сих пор не разобранную постель. Дюрталь поправил подушки, откинул одеяло, кот вспрыгнул на кровать и, укутав лапки хвостом, примостился на своем законном месте, в ногах, в ожидании, когда уляжется хозяин, чтобы можно было утоптать себе ямку и устроиться поудобнее.
ГЛАВА II
Уже два года, как Дюрталь стал избегать общество литераторов. Книги, газетные небылицы, воспоминания, мемуары натужно старались представить эту среду эдакой вотчиной духа, а самих литераторов — как возвышеннейшее из сословий. Послушать этих краснобаев, так на их собраниях искрился ум, сверкало остроумие. Дюрталь никак не мог взять в толк, чем объяснялась живучесть подобных представлений. Сам он по опыту знал, что все литераторы сплошь либо своекорыстные мещане, либо отвратительные невежи.
Первые, заласканные, а значит, испорченные публикой, преуспевали. Жадные до славы, они, подражая богатым торговцам, услаждали себя зваными обедами, давали вечера, куда посетители допускались только во фраках, вели бесконечные разговоры о правах авторов и издателей, обсуждали театральные премьеры, сорили деньгами.
Вторые барахтались на дне — трактирные завсегдатаи, подонки общества. Ненавидя друг друга, они трубили о своих «шедеврах», славили очередного гения и, набравшись пива, откровенничали, изливая желчь.
Ничего другого просто не существовало. Как ни странно, трудно было отыскать уютный уголок, где компания художников могла бы наговориться всласть без ненужных свидетелей, какими кишат кафе и гостиные, и, не держа камня за пазухой, рассуждать только об искусстве, не отвлекаясь на женщин.
В общем, в литературном мире аристократы духа перевелись. Ни одного запоминающегося взгляда, ни одного сокровенного промелька мысли — сплошное словоблудие.
По опыту зная, что никакая дружба с хищниками, выискивающими себе добычу, невозможна, Дюрталь порвал все отношения с этими людьми, иначе бы его попросту сожрали или он сам превратился бы в подобное им животное. Ничто больше не связывало Дюрталя с собратьями по перу; он мог спорить с ними об эстетике в те времена, когда еще мирился с недостатками натурализма, со скроенными на скорую руку повестями, романами, в которых начисто отсутствовало свежее дыхание жизни, но теперь…
«По сути дела, — утверждал Дез Эрми, — ты так выделялся среди натуралистов своими взглядами, что все равно недолго бы прожил с ними в согласии. Тебя коробит от современности, а они ее обожают — в этом все дело. Рано или поздно ты бы неминуемо отверг их американизированное искусство, отправившись на поиски не такой душной, не такой пошлой области приложения своих сил. Во всех своих книгах ты нападал на свое время, но, черт возьми, сколько же можно толочь воду в ступе. Тебе нужна была передышка, ты должен был обосноваться в другой эпохе, подобрать там тему по вкусу. Вот почему месяцами ты пребывал в разладе с самим собой и ожил только тогда, когда увлекся Жилем де Рэ».