Михаил не запомнил, ссылался ли Александр Никитович на вычитанное в статье какого-то литератора, в составе писательской делегации посетившего коммунистический Китай, или на устное выступление этого автора, но в изложении Свистунова один особенно поразивший его эпизод из этой поездки выглядел следующим образом.
– Принимали их, конечно, очень хорошо, Михаил Николаевич. Однажды вечером пригласили делегацию в лучший ресторан, усадили за стол – и тут появляется человек со змеей в руках. Змея ядовитая, огромная! Извивается вокруг его руки. Он ее держит возле головы, змея разевает рот, зубы видны страшенные – а он улыбается и показывает вот, мол, смотрите, какая она сильная и страшная – а потом им – как лучшим гостям! – капает в рюмки с водкой по капле змеиного яда! Ну, куда денешься – наши выпили. Смотрят – остались живы. Подают им разные закуски и кушанья. Вдруг смотрят – несут в зал дикого кота в клетке. Кот, конечное дело, пугается, – Александр Никитович, – продемонстрировал руками и лицом, как испуганный кот бросается на решетку клетки то сюда, то туда, да еще и зарычал наконец, – а нашим объясняют – смотрите, кот, мол, здоровый! Ну, показали кота, унесли, вскоре им этого же кота подают на блюде – ешьте, дорогие советские товарищи, на здоровье! А что тут сделаешь – никуда не денешься, – со вздохом удрученно признался Александр Никитович и подытожил: – Ели и не блевали!
Из Свистуновского репертуара Михаил на всю жизнь взял в качестве действенного средства призыв: «А вы посмотрите повнимательней!» – и подытоживающие вынужденную неприятную ситуацию слова: «Ели и не блевали.» Первая реплика нередко заставляла отказывающую сторону уступить нежелаемому посетителю, вторая мобилизовывала ради неизбежного преодоления отвращения. Своими рассказами Александр Никитович Свистунов довольно глубоко внедрился в сознание и память Михаила: невысокий скромный человек с приятным лицом, в очках, мечтатель, которому жизнь не дала развернуться, инстинктивный искатель Истины, глубоко погруженный в разрешение загадок жизни естественный натурфилософ. Да, а еще он предвидел, что Михаил Горский далеко пойдет, что роль инженера-конструктора даже I категории для него мала. И все-таки вопреки его прогнозам заместителем Главного Конструктора Михаил так и не стал. То главное дело, которое он видел для себя в жизни, заставляло его действовать в более высоком ранге – главного конструктора своих собственных мысленных построений, будь то литературные произведения или философия бытия.
Литературная работа взыскала с него очень много – сколько раз с яростью и злостью на себя он заставлял себя возвращаться к застопорившемуся было делу, как много сил приходилось затрачивать на то, чтобы выравнивать по выразительности и звучанию все свои тексты по их лучшим местам, прежде чем удостоверялся, что лучше обо всем этом уже не сказать! Но и дала ему эта литературная любимая и угнетающая изнуриловка тоже очень много. Она натренировала ум в большей степени, чем этого можно было достичь какими-либо устными дискуссиями. Бумага дисциплинировала автора взыскательней, чем живой оппонент. Если бы Михаил не сделался писателем, он наверняка бы не стал и самостоятельно продвинутым философом, каким он себя признавал, считая, что делает это по праву. Конечно, он был обязан людям, с которыми общался, не меньше, чем бумаге, но только она учила его так оттачивать мысль, чтобы собеседникам и оппонентам все меньше хотелось возражать ему или утверждать, что он неправ, если у них кроме самолюбия и самомнения находилась в душе еще и элементарная честность.
Вот с Николаем Васильевичем Михаил общался иначе, чем с Александром Никитовичем. К своему первому шефу в ОКБС он испытывал постоянное, ежесекундное уважение за честность и доброжелательство, за стремление передать максимум того, чем можешь поделиться, другому человеку, на которого рассчитываешь и надеешься, так как понимание его способности соответствовать надеждам было считано с его лица буквально во время первой встречи. Нередко уважение к своему наставнику перерастало в восхищение его способностью проникать своим умом в никому еще не ведомое. Работа вместе с Николаем Васильевичем в основном в роли ведомого в огромной степени предопределила специализацию Михаила в новом деле, которому из-за его новизны не смогли правильно подобрать точное название – сначала классификация, систематизация, только потом информационно-поисковые языки. Именно эта работа подготовила не только переход в новую сферу из чисто инженерных занятий, в которых он уже подтвердил свою способность творить то, что полагается хорошему инженеру, в сферу более абстрактного искусства, где отвлеченные от конкретики знания играли более значительную роль, нежели в конкретной конструкторской работе. Наконец, очень важным оказалось и то, что, следуя мыслью за Николаем Васильевичем и самостоятельно развивая ее, Михаил подготовил себя к сотрудничеству и воспреемственности, сыгравшей в его жизни столь значимую роль в результате встречи с Михаилом Петровичем Даниловым. Эти два человека – Ломакин и Данилов – стали, каждый по-своему, проводниками Михаила в новый мир, где могло бы быть очень интересно работать в полную силу своего ума, если бы тот не был бы уже посвящен иному призванию. Однако и тот ограниченный интерес к делу, которое кормило его, значил очень немало после отхода от конструкторской работы, которая никогда не переставала быть для Михаила источником предположений куда большей значимости, чем можно было ожидать, отрываясь от проектирования в сфере производства машин.