Выбрать главу

Ну что ж, корпус людей, официально удостоенных признания их учеными, находил полезным и необходимым для общества продолжать комплектоваться преимущественно такими рекрутами, которые уважали принятые в нем правила, и состоящими в этом корпусе ветеранов, прошедших все виды испытаний: умеющих раздувать пламя лести из ничтожных искорок здравого смысла, скрытых под пеплом в работах корифеев; оказывающих, причем охотно оказывающих, разные услуги тем, кто уже достиг известных высот; готовых многократно, в течение долгого времени докладывать свои скромные мысли в разных кругах научной общественности и везде благодарить изо всех сил за ценные соображения; готовых подавлять в себе естественный протест против того, что всякая надутая спесью дипломированная сволочь позволяет себе беспардонно указывать, что тебе надо сделать, а чего не надо, и ты обязан молчать даже когда уверен, что она не понимает ни черта – вот какие и чем закаленные люди должны вливаться в ряды ученых, а всякие там Ландау с их развязным поведением в отношении других коллег не больно – таки нужны, и не стоит забывать, что кончают они, как правило, плохо.

Как всякое армейское соединение, корпус дипломированных степенями научных работников должен быть сплочен формальной дисциплиной, без которой не может побеждать никакая армия. Поэтому-то беспокойство должны вызывать только одни формальные несоответствия традициям и правилам. Поскольку между разными научными учреждениями ВАК распределила и закрепила за каждым из них область их компетенции, то это распределение и должно определенным образом выполняться и соблюдаться. Иначе возникнет хаос, разовьется междоусобица, хотя в науке всем места должно хватить. Есть, конечно, междисциплинарные вопросы, вносящие неопределенность в четкую систему разделения отраслей науки, но ведь рано или поздно и это устаканивается: появляются и физхимия и химфизика, и бионика, и информатика, все ценное обособляется в должное время. Товарищ Горский поставил вопрос о несоответствии представленной на рассмотрение данным ученым советом диссертации Полкиной тому научному пространству, которое закреплено за ним постановлением высших инстанций. С одной стороны, это хорошо, что он возник с подобным вопросом – такая проблема действительно есть. С другой стороны – нехорошо бежать впереди паровоза и трубить об этом формальном несоответствии – когда будет надо, его наверху заметят и устранят, допустим, узаконив такую научную дисциплину, как языковая стандартизация или семантика лексических средств стандартизации. Но все должно идти сверху, и совсем несимпатично, когда кто-то хулиганит внизу, создавая какой-то скандальный прецедент.

Михаил и прежде представлял себе все это мысленно с предельной ясностью. Но по-настоящему, не только умом, но и буквально даже кожей он почувствовал это здесь, где ему, кстати, ничего и не желали отвечать кроме как по поводу тематико-дисциплинарного несоответствия диссертации компетенции совета. Он ощутил себя одним во враждебно настроенном и возмущенном многолюдстве. Словно он сделал непристойный выпад, и это вмиг агрессивно настроило против него всех, кто находился рядом – перед его глазами, с боков, за спиной. Врагов не было видно разве что только сверху и снизу, но, тем не менее, они существовали и там. Это был пространственный сговор во всех измерениях. Неприятие, отторжение висели в воздухе и материализовались в изолирующую оболочку, прямо-таки капсулу вокруг него. Он впервые физически почувствовал, что такое быть в фокусе всех лучей, в настоящем, абсолютном фокусе: то есть в центре сферы, только, в отличие от устоявшихся образных представлений о нем, не от него во все стороны исходили лучи, а в нем сходились лучи, исходившие от всех точек внутренней полости окружающей сферы. Эта среда выглядела враждебной и даже единой, хотя на самом деле это вряд ли было так. Кто-то ненавидел истово, исходя не только законным негодованием, но даже патологическим отвращением; кто-то считал его дурачком, пытавшимся бороться с системой негодными средствами наподобие дона Кихота, воевавшего с мельницами; кто-то, возможно, даже сочувствовал, только не желал следовать его примеру, чтобы не подвергнуться репрессиям со стороны своего начальства. Их директор определенно умел держать членов совета в ежовых рукавицах. Никто не посмел возникнуть даже с простым вопросиком: «А не хочет ли сама диссертантка что-нибудь возразить?» Когда Михаил только-только протискивался в зал заседания, там как раз заканчивал выступление с некоторыми похвалами один молодой человек. Однажды он уже видел, его. О нем тогда было сказано, что он уже член-корреспондент Академии Наук СССР и директор института русского языка – этого оплота пожилых и заматеревших отечественных филологов – русистов. Его года явно не соответствовали возрастному цензу профессионалов подобного профиля. Что он, проявил себя каким-то особенным гением на избранном творческом поприще? Оказалось, что нет. Просто в близких родственниках у него был весьма крупный функционер в аппарате ЦК КПСС. Впрочем, говорили, что он отнюдь не дурак и не пустое место. Тогда что же вынудило его расхваливать диссертацию Полкиной? – ведь порядочному ученому не составляло никакого труда понять, что собой представляет данная диссертация? И тут ларчик открывался достаточно просто – жена этого члена-корреспондента, работала в отделе Полкиной и пользовалась достаточной свободой в рабочее время. Полкина, нормальный советский цербер, бдительно следила за тем, чтобы даром в ее отделе дисциплинарными послаблениями пользоваться никто не мог. Вот мужа она и попросили расплатиться за особое отношение к его жене – и он это сделал ничтоже сумнящеся, как следовало бы говорить знатоку старославянского и современного русского языка. Долг платежом красен et cetera. Даже если ничего не хотелось говорить, а все-таки сказал что-то хвалебное. Глупо было бы портить у жены ситуацию на работе. Он и не портил.