Советская власть в этом смысле принципиально не отличалась ни от какой другой, просто в ней описанная практика осуществлялась особенно последовательно, а лучше сказать – почти неукоснительно. Почему она сажала в тюрьмы и губила таких творцов как Николай Иванович Вавилов, Андрей Николаевич Туполев, Сергей Павлович Королев, Владимир Николаевич Мясищев и множество других очень известных и неизвестных Кондратенко, Лангемаков, а обласкивала, награждала и выдвигала на руководящие должности доносчиков, лжецов, плагиаторов, профанаторов, но непременно льстивых демагогов и организаторов собственного успеха по алгоритмам, соответствующим социальной моде? Академик Лысенко среди этих последних казался едва ли не главной и уже символической фигурой, но на самом деле он не был ни главной, ни наиболее известной фигурой среди них. Разве Ворошилов и Буденный для советского общества значили меньше Лысенко или были менее известны, чем он, а ничтожества типа Жданова обладали меньшими возможностями и властью, чем любимый академик Сталина и Хрущева? Само явление такого рода было слишком масштабным и слишком систематичным по частоте встречаемости, чтобы не почувствовать за ним, в его основе, совершенно определенной закономерности, социального принципа, если угодно, то и внутрипородного приоритета.
Здесь, в этом выводе о наличии закономерности, не было ошибки – это Михаил знал уже давно. Оставалось проявить ее и облечь в определяющие ее сущность слова. Михаил погрузился в размышления. Надо было отправляться от какой-то логической «печки», но какую из них избрать? По всему выходило, что танцевать надо от чего-то определяюще важного для любого сущего. А что могло быть в большей степени важным для тех, кто существует, чем само существование, то есть жизнь? «Вот оно», – догадался Михаил. Жизнь в обществе, члены которого подчиняются биологическим законам, но не только! Если в природных сообществах существ разных пород побеждает и главенствует физически сильнейший, то в условиях хотя бы начальной цивилизации, как правило, побеждает и властвует уже другой. Самый умный? Вовсе не обязательно – и даже весьма редко. Самый беззастенчивый в выборе средств? Это уже ближе к действительности, но это недостаточно определенная характеристика поведения, чтобы прояснить суть успеха. А что именно из всех допустимых и недопустимых с точки зрения бытовой морали и совести средств наиболее регулярно служит успеху умственно серых и слабых? Правильно, в основе их желания выбраться в дамки на социальной шашечной доске лежит их желание жить, как ухитряются, по их мнению, самые умные, с которыми они никогда не смогут сравниться со своими мыслительными способностями. А что нужно для того, чтобы жить не хуже умственных умельцев? Нужно просто подчинить их себе, своим интересам и воле, создать для них такую зависимость от себя и себе подобных, чтобы они и пикнуть не могли бы против воли хозяев своих выдающихся мозгов. А тут что необходимо пускать в ход? Лесть, предательство, сговоры против особенно сильных и умных с менее сильными и умными, но столь же желающими жить. Дарвин прав – выживает сильнейший, но среди людей это и не сильнейший мускулами, и не главный действительный герой. Это интриган и систематический лжец, фальшивый человек и беззастенчивый плагиатор чужих идей, ни одной из которых он сам не предан, поскольку у него есть только одна постоянная, зато своя и вполне эгоистичная – все должно быть обращено во благо исключительно мне – как говорится – по силе возможности. А затем, после достижения минимального успеха нужна диктатура в «подведомственном» масштабе, но не более того – не то обратишь на себя внимание и гнев более сильного, чего до времени не приведи Бог – наоборот, надо лестью и готовностью покорно служить ему в альянсе с несколько более сильными, чем ты, против самого сильного в данное время – чувство меры должно быть в этом случае безукоризненным, как и интриганское искусство на грани фола, но не за ним, поскольку последнее было бы слишком неосмотрительным, а главное, оно потребовало бы такой смелости, какой у даровитого интригана вообще не может быть.
Идеальным исполнителем такой алгоритмической партии следовало считать товарища Сталина, хотя не его одного (скажем, чем Сталин был лучше Мао? – ничем!). Даже когда он сделал вроде бы глупость – обхамил и оскорбил Надежду Константиновну Крупскую, жену еще живого Владимира Ильича – преждевременно обхамил, да и только! Но нет! Очень даже своевременно – великий вождь был еще жив, но уже ничего не мог, а потому как нельзя удачней было одним плевком попасть сразу в две физиономии, наперед зная, что за это «тебе ничего не будет», А Владимир Ильич, горный орел по определению товарища Сталина, еще успеет осознать, как славно его уделали вчистую. Глумление над поверженным врагом, равно как и обессилевшим благодетелем, всегда входило в число самых желанных удовольствий, какие только мог доставить себе долготерпеливый льстец – карьерист, поскольку он жаждет возмещения ущерба, столько лет наносимого его самолюбию. Но это всего лишь заключительный аккорд триумфальной увертюры, а собственно главное действие, точнее деятельность победителя из числа посредственностей по уму (но не по интриганскому искусству!) начинается потом. Срочно, не откладывая ни секунды, надо начинать заниматься устранением (желательно физическим) любого, кто может или хочет занять место главного, даже больше того – кого главный может себе вообразить в виде нового главного независимо от того, действительно ли этот некто хочет стать таковым или нет. Вот уж тут воистину начинается самое сладострастное истребительское радение. Крылья вырастают за спиной от сознания, что для дальнейшего глумления – истребления-сокрушения действительных и мнимых врагов больше нет никаких препятствий. Можно делать еще и многое другое, но это – самое важное и приятное. Видимо, потоки крови жертв и в самом деле индуцируют в ауре заказчика жертв какие-то в высшей степени приятные и поддерживающие их статус, даже само их существование, эффекты. Михаил полагал, что суммарное число жертв сталинского режима из своего народа составило порядка восьмидесяти миллионов жертв, включая и погибших в ходе Второй Мировой войны, как о том говорят честные исследователи, и оно по крайней мере НЕ ЗАВЫШЕНО, а это значило, что при наличии, в одном человеческом организме около четырех литров крови, сталинский кровавый поток составил 80.000.000x 4 л. = 320.000.000 литров, то есть 320.000 кубических метров. Если представить себе, сколько потребовалось бы железнодорожных цистерн по 50 м 3 каждая, то для жертв кровопийцы потребовалось бы 6400 цистерн или шесть с половиной тяжеловесных поездов из ста цистерн каждый. Кладбища с их рассредоточенным распределением по лику Земли трудно себе представить как одно общее вместилище для жертв репрессий, войны, голода, и гонений, но шесть-то поездов по сто цистерн в каждом представить все-таки можно, если другие образы не колышут сознание сторонников и поклонников Сталина, обожающих его за «порядок» и за наведения страха на весь мир. Недоумки, они радовались и радуются страху, который по логике вещей должен был ужаснуть их самих раньше, чем кого-либо другого.