Михаил с самого начала знакомства с Витой убедился в правильности маминой оценки – ОЧЕНЬ хорошая женщина. Она была хороша и лицом, и фигурой, и движениями. В ней прямо-таки искрилось чарующее сочетание силы и нежности, воли и способности следовать чувству. Он был рад за Марика, который обрел Милостью Божьей такую жену, как радовался за себя, что Милостью Божьей нашел Марину и соединился с ней. Будучи непохожими внешне, Марина и Вита имели много общего в своих характерах и убеждениях. Они были неизменно благородными и честными женами, верными своим Любовям. Обе представлялись Михаилу причастными к сонму лучших представительниц женского пола, каких только можно встретить на этом свете, однако Марина по-прежнему была для него любимей и желанней всех. Да, он любил и Виточку, хотя его любовь не имела, если так можно выразиться, явного сексуального наклонения. Оказывается, и такая любовь была возможна. Просто душевная теплота и радость при встрече, безграничный обмен мыслями без опасений, что тебя не поймут и из-за разности взглядов на житейские проблемы или государственные дела положат конец общению. Нет – это им не грозило и не изменилось в ней даже со смертью Марика. Было ясно, чего ей в жизни без мужа должно было не хватать. Но времена законного левирата, когда уцелевший по жизни брат получал право и даже имел обязанность удовлетворять в постели жену покойного, давно миновали. Михаил и не мыслил своего поведения с Виточкой в категориях левирата, сознавая, что Марина нашла бы в этом ущерб для себя, а это по всем статьям было недопустимо. Вита точно то же признавала насчет себя – для нее было неприемлемым портить жизнь Михаила, ставя его в двойственное, само по себе действительно очень опасное положение, так же как ронять себя в глазах Марины. К тому же по мононастроенности своего духа и души она была бы неспособна делить любимого с другой женщиной вообще, даже если бы он исправно перепархивал из одной постели в другую. Это было ясно и Михаилу, и Виточке почти без слов. Им достаточно было каждому обрисовать свое отношение к своим Любовям почти без слов. Ни на что более ценное, чем на полное взаимопонимание и готовность быть друг для друга душевной опорой, они пойти не могли – и не собирались. И такой их любви ничто не мешало.
Нельзя было сказать, что Марина ничего не замечала, Михаил чувствовал, что ей не очень нравятся их долгие телефонные разговоры с Витой и даже то, что он очень редко называл ее даже за глаза, иначе, чем Виточкой, хотя виделись они по-прежнему редко, и Марина всегда была в курсе встреч, которые происходили без нее. Но, видно, не стоило требовать от природы женщины больше того, что она способна чувствовать и делать с тем устройством, какое было заложено в ее самую глубину Творцом. Для Марины тоже было неприемлемо делить любимого с кем-либо еще. И хотя статус – кво в отношениях не нарушался, прозрение угрозы многолетнему счастливому союзу было вынесено из глубины на поверхность и доведено до сведения Михаила в форме, которая прямо никого не задевая, обрадовать не могла. – «Ты меня больше не зови вместе с тобой к Виточке. Я ей неинтересна, а быть там просто при тебе я не хочу». Михаил только и нашелся тем, что сказать: «Я только твой и другим не буду». Никакого ответа на свое утверждение – обещание он не получил. Когда после этого разговора приблизился очередной день рождения, и Марина спросила, как он хочет его отметить, Михаил сказал, что никак. Видеть Виточку она не хочет, а ему устраивать сборище и не позвать ее будет стыдно. – «Нет, почему же, – возразила Марина, – зови». И они отметили его в обществе Виточки, Тани Кочергиной (которую он тоже любил спокойной и ровной любовью, притом же считая ее сына Илюшку отчасти еще и своим) и кузена Сережи Горского, младшего из всех трех его двоюродных братьев со стороны отца и единственного, кто еще оставался жив. Их связывало нечто более прочное, чем чувство кровного родства, которого, кстати сказать, и не было – ведь Михаил был усыновлен родным дядей Сергея, а сам Сережа после ранней смерти его родной матери Вали, а затем родной тети Нади, которая растила его как мать, надолго остался сиротой.
Но уже во взрослые годы Михаил вместе с Сережкой прошли три сложных похода, не говоря о многих непродолжительных в майские дни. К любви и искреннему участию друг в друге общее походное прошлое прибавило еще и взаимное признание тех ценных качеств, которые позволяют преодолевать долгие пути, препятствия и невзгоды ради простого вознаграждения знания, что ты со своими спутниками на самом деле прошел все то, что выпало пройти, и за это каждый обрел память о том, какие красоты и люди ему открылись. Когда они ходили вместе, рядом с Михаилом была Лена, и Сережа нежно любил ее. Когда Михаил обрел другую жену, Сергей понял, что двоюродный брат обрел в лице Марины не меньшее, а даже большее для себя и в смысле мужского счастья, и в смысле походного участия. Пожалуй, ничуть не разочаровавшись в Лене, он полюбил Марину еще преданней и нежней, чем Лену, хотя он с Мариной ни разу не ходил. Сам Сережа женился поздно, считая, что торопиться незачем, да и зацепить его серьезно ни одна из знакомых женщин так и не смогла. Даже такая редкостная представительница прекрасного пола как Вера Соколик, полюбившая его, не удержала его при себе, хотя он тоже ответил ей удивившим его самого чувством. Сережка был красив мужественной красотой восточного человека – не то кавказца, не то кого-то еще. Из всех братьев Горских более или менее ровесников Михаила – он один, притом больше всех, походил на деда Григория, отца своей матери, младшей из четырех детей полковника ветеринарной службы еще царской армии. Он окончил Дерптский университет (ныне Тартуский), куда вместе со своим родным братом сумел поступить ценой принятия православия, что заодно открыло ему путь и к женитьбе на Вере Александровне, бабушке Алеши, Володи и Сережи Горских – а номинально еще и Михаила. Он был единственным блондином среди темноволосых братьев, но их это не смущало. Сережка, конечно, был смуглее и темнее всех, пока не поседел. Он едва на всю жизнь не стал летчиком бомбардировочной морской авиации (с возможным продолжением в роли пилота гражданской авиации), если бы Хрущев не ликвидировал ряд военных училищ, в том числе и то, которое уже заканчивал Сергей Горский. После сокращения из вооруженных сил ему довелось перепробовать всякое – быть и фрезеровщиком на почтовом ящике, и дозиметристом в Курчатовском институте, и лаборантом в вакуумном институте, пока он не закончил вечернее отделение Московского инженерно-физического института (в котором когда-то учился Михаил – под названием Московского Механического, пока его полфакультета не перевели в МВТУ) и он не стал инженером-физиком. Последним местом его работы стал институт космических исследований – гражданское лицо и витрина всей засекреченной и управляемой военными отрасли.