Наталья Антоновна своего мнения о Марине не высказала. Но Михаил подумал за нее, что он предпочел Люсе все-таки не еврейку, а действительный образец женственности, свойственной, пожалуй, в первую очередь именно России, где век за веком сшибались Восток и Запад, порождая поразительный синтез черт красоты, свойственных и тому и другому, в общем, едином образе.
Однако у Люси и на сей раз случилась осечка. Хотя ее избранник был русским – надо же! – и он женился на еврейке! Обойти Люсю по женским качествам она не могла (совсем не потому, что была еврейкой, а потому, что не была способна в большей степени завладеть воображением мужчины, чем Люся). Значит, она взяла его за счет его заинтересованности в чем-то другом. Но для Люси это все равно явилось ударом. Она выдержала его с привычной стойкостью, но сколько же можно было их держать и выносить! Михаил был все больше склонен согласиться с прежней Люсиной сотрудницей по отделу зарубежной информации, которая считала, что мужики просто боятся самой силы Люсиной любви. Неужели думали, что их на нее не хватит? Или просто не умели принимать любовь сверх того, что от нее воплощалось в сексе?
Если так, она была обречена на любовное одиночество, которое покуда больше терзало мать, Наталью Антоновну, чем саму Люсю, но ведь оно могло приняться и за нее самое, причем безо всякой жалости. За этим наверняка стояли Высшие Силы. Кто ж еще мог ставить непреодолимые барьеры перед человеком, исполненным искренней любви, доброты, готовности к полной самоотдаче и даже жертвенности, и допустить, чтобы эти ценнейшие качества личности никому не достались – ни мужчинам, ни потомкам, которые как будто могли бы у них с Люсей быть? Какой кармический груз отягощал данную жизнь Люси в ее нынешнем прекрасном телесном воплощении? На эти вопросы Михаил даже не надеялся получить какой-либо определенный ответ. Оставалось только полагаться на то, что испытания ее духа закончатся все-таки еще в этой жизни, а не в каких-то последующих, относительно которых людям в их несовершенстве знать вообще не дано.
Размышляя о своей и Люсиной полулюбви, Михаил, конечно, представлял, что в данном случае внедренные в его и ее сознание, да и подсознание тоже, предпочтения, привычки и идеалы, совпадали далеко не всегда, а уж они-то эффективно работали на их взаимное притормаживание при сближении по той дистанции, которая разделяла их. Нельзя сказать, что Михаил был предан какому-то определенному эталону, стереотипу, который звал его к поиску и обнаружению женщин, прямо соответствующих его идеалу во плоти. Нет, главная мечта его жизни – обрести взаимную любовь и счастье до конца жизни – никогда наперед не обретала конкретный облик в его голове. Отдельные свойства личности и телосложения он более или мене представлял, но и только. И знал, что будет руководствоваться некоторыми табу, если столкнется с их нарушением. Если не считать курения и пользования косметикой (а это Михаил был склонен, возможно, и заблуждаясь на данный счет, считать неисправимыми недостатками), в Люсином характере и поведении он нетерпимых черт и свойств не замечал. А как он сам выглядел в Люсиных глазах, сложно было догадаться. Если она о чем-то или о ком-то слышала в связи с ним (а слышать в институте, конечно, могла), то никогда об этом не упоминала, тем самым не ограничивая его ничем, что можно было бы принять за претензии.
Он даже понравился ей как прозаик. Прочитав его повесть и рассказы, она дала им хорошую оценку, не подстраиваясь под дух доверительных отношений между ними, чтобы не повредить им. Те, кто хотел уклониться от откровенности, маскировали свои суждения приличествующими словами совершенно неопределенного содержания. Люся к такому средству не прибегала. Но все же той начальной идеализации его личности, которая всякой женщине необходима для возникновения глубокой любви и поглощающей страсти, он в ее душе явно не вызывал. Мысль о том, что Люся не видит в нем полностью подходящего ей партнера, не была ему ненавистна и не мешала их дружеским отношениям с примесью любви. Он со своей стороны мог сказать точно то же. Люся изначально нравилась, но не выше головы, и в одну постель их могла уложить разве что равная неустроенность. Но когда он обрел Марину, все мысли о поиске кого-то еще, отпали сами собой. Да, некоторым неопределенным привычным фоном в сознании они еще по привычке задержались и испарились не сразу (действительно, нет в природе ничего более инертного, чем все относящееся к сфере психических энергий, как о том предупреждал учитель Елены Ивановны Рерих), но все же достаточно быстро, чтобы не заставить его сделать серьезные глупости. А потом он уже владел собой настолько, что встречи по жизни с другими привлекательными женщинами не влекли за собой ничего, кроме возникновения глубоких симпатий, даже если другая сторона и не думала притормаживать, чтобы остановиться только на этом.