Черная жижа вылившейся солярки… Я прячусь в закоулках улиц, подъездах, в туалетах… Как мне надоело… Я не хочу быть крысой.
Линии рельс. Железнодорожная станция. Склады, туалет, опрокинутый вагон… Прочь уводит проем между домами… Снова — улицы, переулки… Кажется, это — конец. На этот раз, похоже, улица заводит меня в тупик. Она завернула круто вверх, вместо того, чтобы продолжиться прямо. И её перегораживает казенный забор.
Странные, нелепые таганрогские кривые переулки…
Да, это — мой конец… И руки пусты. Я только что выбросил в канаву ненужное оружие, уже без патронов. Не так давно, я отстрелялся по мрачным фигурам, зажавшим неподалеку очередного мальчишку-юнкера. Я положил со злости их всех… И выбросил в отчаянии револьвер. Ушел, не оборачиваясь. Из домов тогда уже выбегали какие-то люди… Думал, сейчас выстрелят мне в спину; но этого не случилось, и погони не было. Но, далеко ли я уйду, безоружный?
Впереди, там, почти в конце тупика — уже ожидают двое. Бандюжного вида выродки; явно высматривают везде наших. «Зачищают» город.
Первая мысль: развернуться и бежать… Но… это лишь прибавит им веселья. Бежать, снова прятаться и скрываться, спасать свою шкуру? Зачем? Не лучше ли, уже лечь в землю, как непременно произойдет, вместе с другими нашими, вместе с горой трупов?
Бежать… От этого отрепья? Мне, белому офицеру?
Надоело. Всё надоело.
И я, насупившись, иду мимо них. Своей дорогой. В отдаленный тупик. Быть может, всё ж не тупик, и там, рядом с воротами, есть какой-нибудь пеший проход…
Они насторожились. Уставились оба.
Одет я просто. Одежда моя штатская истрепана и запачкана. Быть может, всё ж я пройду мимо?
Нет… Один из них смотрит на мои руки.
Да, холеные руки с тонкими пальцами. И на кольцо… Нет, я не снял его. И не сниму до самой смерти. Это кольцо — выпускника пажеского корпуса.
Один толкнул другого, гыкнул злорадно, произнес сквозь зубы: «Барин!» — и оба двинулись ко мне. А другой уже вынимает наган из кобуры…
— Сейчас, ты, гадина вражья, попляшешь у меня! — говорит он злобно. — На говно изойдешь.
Наверное, я был белее полотна. «Пришел мой час», — подумал, и даже не вздрогнул. Нахлынуло спокойствие, и полное приятие смерти. Я устал. Просто, страшно устал…
Но вдруг…
Сбоку, из калитки, чуть сзади них, выскочил приземистый, вооруженный дубиной человек. Бьет этой дубиной того, вооруженного, сзади, по голове — и пуля из нагана грязной сволочи просвистела рядом со мной. А детина завалился, как подкошенный… Мордой в грязь.
Незнакомец тем временем заламывает руки за спину второму, потом ломает ему хребет… Тот хрипит, или скулит… Тоже падает.
— Уходим, и быстро! Сейчас новые подбегут, а ты — без оружия, — говорит он мне, и тянет за собой.
Уже за калиткой, добавляет:
— Тебе, мил человек, что, жизнь надоела?
— Надоело… Скрываться. Зачем? Увы, это — уже ИХ мир, — невнятно бормочу я.
— У меня здесь, за сараем — двое ребятишек прячутся. Юнкера. Им — тоже умирать? — спрашивает он меня, тянет за стену, вглубь дворов. — Дворами уйдем… Огородами. Неподалеку так называемая Собачеевка пойдет… Домишки небольшие, собаки, хозяйства, дворы… Я неплохо здесь ориентируюсь. За Собачеевкой — поля, степь…
За сараем действительно было двое юнкеров. Попали ребята в переплет…
— Что, стучите зубами? — спрашивает он подростков. — Согрейтесь, вот, — и незнакомец протягивает ребятам флягу. Водка, наверное. Они делают по паре глотков — кривятся.
— И - уходим быстро. Я знаю, здесь, за дворами — есть проход. Там — окраинная улица. Снова железная дорога. Вбок от неё — и огородами уйдем. За городом двинем к нашему отряду. Вот-вот подойдут… Я слыхал. А… зачем нам спасаться, теперь спросите вы, мил человек? — он хмуро посмотрел на меня.
— Нет. Не спрошу. Знаю, зачем: чтобы приехать потом, и провести расследование. И чтобы все историки будущего, все люди знали… О том, что здесь творилось. И на что способны нелюди с человечьими лицами… И чтобы помнили и оплакивали их жертв… Чтобы вновь зазвенел по всем погибшим колокол над бедной Россией. И чтобы всем было ясно, за что ей воздаяние будет…
И я… Вдруг с отчетливой ясностью увидал будущее Таганрога…