В конце концов, когда он был ещё живым человеком — тем, чью память он несёт сейчас в себе — Фрэд был набором клеток, а его мозг состоял из синопсисов и нейронов… И тогда он тоже плохо представлял себе свои составные части. Ему это, в принципе, и не слишком было нужно. Для того чтобы продолжать жить, знание о том, как функционирует его мозг и как он подает сигналы телу, не было слишком необходимым. Как музыкальной мелодии не обязательно знать, из чего созданы струны инструмента, на которой её исполняют.
Фрэд знал, что они — тени, могут считать с него информацию, снять копию; сообщить её, кому угодно… К примеру, узнать, с кем и о чем он общался в последнее время. Без пыток, допросов, и даже без сообщения ему самому о проведенном тщательном сканировании. Так сказать, путем хакерского взлома его души. Он знал, что от подобного кощунства он не умрет. Но должен почувствовать сбой. Недомогание: к примеру, как человек при гриппе.
Должно быть, они уже знают о Марии… О том, что он общался с нею. Он осознал это лишь потому, что сейчас ему внезапно стало плохо. Будто давящая сила нахлынула на него; испариной покрылись чувства; рябь серой дрожи заколыхалась в мыслях, и захотелось убежать прочь.
Куда?
Отсюда не убежишь…
Если они вычислили, что он общался с Марией, они взяли под контроль её электронику и будут отслеживать связи её общения. Что они узнали? Что именно он, Фрэд, сообщил ей о кабинете номер шестьсот двенадцать? Считали, кому он передал этот номер? Значит, кто-то уже проник в него… И… только б они не считали также и то, что он писал Николаю. Ведь они не хотят, чтобы их план, что касался Николая, был сорван.
И, быть может, они теперь будут прослушивать все разговоры Марии; наверняка, они вышли на её номер. И будут выходить на всех, кто с ней попытается теперь связаться. Услышат каждое слово… Подстерегут на улице…
Фрэд почувствовал себя предателем. Было ощущение, что внутри него что-то сжалось… Хотя у него уже давно не было сердца.
И ему некуда было обратиться за помощью. Здесь, внутри машины единого интеллекта, все, абсолютно все были одиноки. Как одиноки были и те люди, которые сидели за своими компьютерами по ночам, в поисках иных душ, иных идей и мыслей. Они лишь обманывались тем, что не одиноки, когда подключались к единому, общемировому полю всеобщего интернета… Но это было не так. Они по-прежнему были одиноки абсолютно, если только новые интернет-друзья как-либо вдруг не проявлялись в их реальной жизни. Но это случалось крайне редко.
Интернет-сидение стирало грани человеческой личности, уничтожало защиту; оно нарушало реальную связь с настоящим общечеловеческим полем. Тем общечеловеческим сознанием, которое было неподвластно контролю теней. Да, эта вездесущая машинерия предлагала более простой, не затрачивающий усилий, общедоступный вариант общения душ. Простой и… тотально контролируемый.
Фрэд помнил до сих пор, что существует это, иное, единение. Коллективное сознание… Он помнил заброшенный домик в опустевшей деревне, куда его закинуло однажды, к местному знахарю. Он жил там одиноко, в лесу. И, после некоторого времени такой жизни, он знал то, что думает его жена, на расстоянии сотен километров; он заранее чувствовал приближение дикого зверя или о визите к нему других людей, путников. Настоящая сила была тогда в нем; она излечила его, дала почувствовать осязаемую реальность, научила управлять энергией, телом, событиями и состоянием души. Он чувствовал тогда радость от созерцания восхода солнца, единения с деревьями, травами и животными. Но сила духа, наработанная там, постепенно, день изо дня, покидала его потом, в городе, пока не вытекла вся, без остатка.
И Фрэд знал, что всё то, что плавает в системе единого интеллекта — лишь сухая информация; она не имеет реальной силы. Будто из тех слов и строчек, что плавают в сети, кто-то выкачивает часть реального содержания, оставляя лишь оболочку, знаки, символы, лишенные истинной силы слов. Он порой думал и о том, что отношения людей в сети, с их страничками и сайтами, похожи на отношения соседствующих памятников и могилок на кладбище: на одной есть фото и дата жизни, на другой — нет; у одного — есть завядший букетик, лавочки для посетителей; рядом с другим — бутылка водки, а у третьего — есть эпитафия… Но все они — лишь символы чего-то. Былого — на кладбище; настоящего, но далекого — в сети. Только знаки… И тихий шелест листвы есть где-то над ними; и пение птиц не нарушает застывшую тишину.
А быть может, Фрэд просто ощущал себя таким памятником. Или — деревом. На кладбище. Его корни уходили в почву общечеловеческих идей и мыслей, а крону создавали воспоминания. И он шелестел кроной, питался соками земли — но не сдвигался с места.