«По кромке, по грани…»
По кромке, по грани,
по зыбкому краю — к чужому порогу…
Смотреть и не верить:
у древнего бога — одежда сырая,
Простуженный голос,
лукавые речи, глаза голубые…
Нам в детстве читали.
Мы всё позабыли. Так, видимо, легче.
Мы всё позабыли.
Так, видимо, проще — ни флейты, ни хора.
Цепляясь зонтами,
торговцы и воры выходят на площадь.
И пляшет девчонка
в хитоне лиловом толпе на потребу,
И словом латинским
взрывается небо, и греческим словом…
Ну что же вы, Гермий,
в такую погоду — да в наши пределы?
У нас — суета,
и томление тела, и жажда свободы,
И ветер,
и местного царства Аида соцветие линий,
И рамки приличий,
и — видите? — ливень… Какая обида…
Зачем вам всё это,
о, душеводитель и душеваятель?
Слепые и смертные
любят не глядя — и вы не глядите
На треснувший город,
на свары и своры, на этих — и прочих…
Торговцы и воры
выходят на площадь. Торговцы и воры.
И снова с начала…
(«Дорогу, дорогу!») — дурачась, играя,
По кромке, по грани,
по зыбкому краю — к чужому порогу.
И небо светлеет
над теми, кто вышел, и кружит над ними
Лиловой планеты
античное имя и солнце — чуть выше…
«Говорю, говорю… Словно старые карты…»
Говорю, говорю… Словно старые карты
в руках неумело тасую.
Словно кто-то глядит на меня — и не видит,
а видит цыганку босую,
Видит нищенку, ведьму, плясунью,
суёт торопливо измятый полтинник.
«Не гадай мне! — кричит. — Вот, возьми!
За молчанье гадалкам ещё не платили.
Не гадай мне! — кричит. — Я и так
заигрался, запутался, сбился со счёта:
Сколько лет я брожу по расхристанным этим
дворам и проулкам мощёным?
Сколько лиц я сменил? Сколько женщин
в плечо мне дышали теплом, засыпая?
Что ты знаешь об этом, дурёха, актёрка,
провидица полуслепая?»
Ничего я не знаю. Не мне обижаться,
не мне же обид сторониться,
Я ведь тоже гляжу на него — и не вижу,
а вижу пустые страницы,
Вижу ластиком стёртую жизнь —
до истрёпанных дырок в дешёвой тетради,
И оттуда опять же сквозит пустотою. И нечем
неловкость загладить.
Искажённая явь разъедает глаза.
Не прошу, не пляшу, не гадаю —
Изо всех своих маленьких сил
я его навсегда покидаю.
Он стоит посреди ничего,
угловат, как сутулая, страшная птица…
Но и это простится.
ВОСЕМЬ ЖЕНЩИН
Было холодно ему одному.
Восемь женщин приходили к нему —
Не ругаясь, не тая. Осуждаете — да я
не к тому.
У одной был узелок за спиной,
Взгляд горячечный да шёпот ночной,
За другой вилась тропа —
и пошёл бы,
только пахла войной.
А у третьей были губы горьки,
А четвёртая кормила с руки,
А у пятой каждый раз
всё не ладилась игра
в поддавки.
Вот шестая, что до смерти ждала.
Вот седьмая жабью кожу сожгла.
А восьмая, спав с лица,
постояла у крыльца —
не вошла.
Восемь жизней да с пожаром в глазах
Приходили догореть, рассказать
Про безумный тот огонь.
Не обжечься бы — а он
замерзал.
Жил неправедно — да жил не во лжи.
Сторонился упований чужих.
То ли счастье из стыда,
то ли слово изо льда
не сложить.