И выбор дороги не станет ни нужным, ни новым.
Решенье задачи до горького смеха простое:
Ведь если он Кай, изо льда уже сложено слово,
А если он Каин, он камень давно заготовил.
Не знаю, не помню —
воздастся ль по слабенькой вере?
И если стоИшь —
значит, просто немногого стОишь.
Но рвётся молитвой надрывная, вечная ересь:
«О Господи правый!
Я брату — не сторож, не сторож…»
…Я так и живу — со стрелою…
ПЛАЧ ПО ВРАГАМ
…А ночью в дом ко мне пришли враги.
Мы с ними пили чай, и водку пили.
И я, глотая тучи жёлтой пыли,
Латала их гнилые сапоги.
Они смеялись глупости любой.
Они врагами быть переставали.
Но из угла смотрела, как живая,
Невинно убиенная любовь.
Прозрение несложно утаить,
Привязанность и ненависть мешая:
Судьба — чужая. Исповедь — чужая.
Война — чужая. А враги — мои.
Не убежать от этого родства.
Не спрятаться в неузнанных ладонях.
Боль обернётся мёртвою водою,
Печалью станет палая листва.
А вот вражда останется враждой.
Война — войной. Судьба —
блестящей нитью.
Я промолчу в ответ на «извините» —
На что мне от врагов оно? За что?
Исколотыми пальцами — как бред —
Я возвращаю стылые знамёна,
Не помня уходящих поимённо,
Но всё ещё рыдая им вослед…
«А во дворе гостили птицы…»
…А во дворе гостили птицы,
И я кормила их с ладони,
И речка с чёрною водою
Сводила отраженья к лицам.
И перевозчик угловатый
Глядел в заоблачную осень,
И знал, что бОльшего не спросит,
И улыбался виновато.
Да что там… Было по-другому:
Мне клювы птиц вонзались в руку,
И время становилось звуком,
И место было незнакомым.
И лодочник — рябой и вшивый —
Грозил ножом, давился ядом
И шарил узловатым взглядом
Под сердцем в поисках наживы.
Не надо. Бросьте. Было вот как:
Птиц не касалась наша милость.
В глазах паромщика двоилось
От одиночества и водки.
Вода в реке покрылась тиной
И пахла плесенью чердачной,
И нам любовь казалась сдачей —
А это, в общем-то, противно…
С неприхотливостью альбомной
Вертелась странная игра…
Я ничего уже не помню —
Ни птиц, ни речки, ни двора.
…А во дворе гостили птицы,
И я кормила их с ладони,
И речка с чёрною водою
Едва ли называлась Стиксом.
И перевозчик угловатый
Просил монету, глядя в небо.
И он тогда Хароном не был,
И улыбался…
«…А люди вокруг стали слишком похожи…»
…А люди вокруг стали слишком похожи,
Чтоб их различать поимённо и ярко.
Вращается в космосе шарик бильярдный,
Меняются дни, как змеиная кожа.
О чём вы, родные? Ответов не будет.
Такие задачи не терпят решений.
Моё захолустье и злей, и дешевле,
Но ваше — скорее о нас позабудет.
На листике в клетку оставите адрес.
Писать я, конечно, не буду. Но всё же…
…С такими глазами лакеи в прихожей
Два века назад отвечали: «В театре-с…
Зайдите попозже!» — и чавкали дверью.
Так хнычет ребёнок в чужой коммуналке.
И хочется двинуть — и вроде бы жалко…
И стыдно… в гостях ты приличиям верен.
Да… нервы ни к чёрту. ОстрОты печальны
И так неуместны, что смех угнетает.
И память — слепая, седая, святая —
Ещё без косы, но стоит за плечами…
Об этом не стОит. Закрытая тема.
Наш быт не приемлет подобного груза.
Давайте о светлом!.. Вот — песню Карузо
По радио плачет надрывистый тенор.