«Прилетает по ночам ворон…»
Прилетает по ночам ворон.
Он бессонницы моей кормчий.
Если даже я ору ором —
Не становится мой ор громче.
Он едва на пять шагов слышен,
Но и это, говорят, слишком.
Но и это, словно дар свыше —
Быть на целых пять шагов слышным…
Не смотрите на меня, люди.
Не толпитесь у моих окон.
Мне разбитая моя лютня
Подмигнула голубым оком,
Усмехнулась: кто кому должен?
Промолчала: кто кого предал?
…Дольше жизни, дольше нас, дольше
Обложного моего бреда,
Дольше песни этот мир длится.
То ли голос, то ли шум с моря…
Прилетает по ночам птица,
Не по-птичьи на меня смотрит.
Вот и жгу я до утра свечи,
Рассыпаю словеса-бусы,
Ведь на целых пять шагов певчих,
На огромных пять шагов — пусто…
ПОлно, птица! Улетай, птица,
Неотступная моя, злая!
То ли вижу, то ли мне снится —
В небе чёрная кружит стая.
Извините, не могу хором.
Это низко — всей толпой к небу.
ПОлно, ворон! Улетай, ворон!
У меня к тебе обид нету…
«Под обложкой — сотня страниц…»
Под обложкой — сотня страниц.
Чем тебе не дело, дружок?
Почитай да посторонись,
Разберёмся, кто здесь чужой.
Много ты напел, дуралей…
Что тебе до наших святынь?
На холодной этой земле
Не растут такие цветы.
Не растут цветы, говорю.
Да и календарь — к январю…
Старая, дурацкая роль.
Зрители давно по местам.
Столько лет ты верил в добро —
Только вот счастливей не стал.
Столько за три моря ходил —
И не разучился прощать…
Тоже мне, Синдбад-Аладдин, —
Или как тебя величать?
Дряхлая принцесса твоя
Улетела в злые края.
Так что — посиди, помолчи.
Хочешь, даже водки налью.
По ночам хмельные врачи
Сумасшедшим песни поют.
Плохонько — зато от души,
Как писали в книжке одной.
Слышишь? Это сердце шуршит
Мышкой в мышеловке грудной.
Выпей-ка, зверёк, молока.
На свободу рано пока…
«Не волшебство — просто обман прозренья…»
Не волшебство — просто обман прозренья.
Кто нас учил этому повзросленью?
Нет бы кричать: «Брось эту гадость, детка!» —
С видом отца (или другого предка) —
И по рукам, и за ремень, и в угол…
Школьный мелок перекрошился в уголь:
Не по доске, не по асфальту стилос…
Так за меня мне же и отомстилось.
Так и стою, брошена, у порога.
Маска — фигня, глупость времён барокко, —
Имя моё (вот!) прирастает к нику…
Вечный аэд начал другую книгу.
В ней будет всё так же, но только лучше.
В ней повторятся все — и своё получат.
Каждому — по любви и по чувству долга…
Я же застряла здесь — и, видать, надолго.
Я — персонаж, выдумка, недописка.
Автор ушёл к радостям утописта —
Лишь бы не знать, как тяжело и ржаво
Нету во мне гордости за державу…
ЧИТАТЕЛЬСКИЙ ДНЕВНИК
ЭПИГРАФ
…А знаешь, это не мы
Друг друга храним от тьмы.
Это тьма
Нас хранит
Сама.
ПОНТИЙ ПИЛАТ. ПОСЛЕ КАЗНИ
…в белом плаще с кровавым подбоем…
О, боги, боги! Как редки грОзы
Над Ершалаимом.
Служитель дороги, ответь на вопросы,
Забудь своё имя.
Нет истин правдивее крови и пыли,
Нет горше судейства.
Судьба моя смотрит глазами слепыми,
И некуда деться.
Не правда ли? Это как будто забавно.
Меня пожалели дурак и собака.
Ну что, прокуратор? Воздастся по вере?
Не он тебе — ты ему душу доверил.
Две тысячи лет — это, в сущности, мало.
Но как же толпа моим жестам внимала!
Мол, славь игемона, — и гвозди в ладони.
Кого ж мы хороним?