Помещик говорил эти слова с таким мягким, добродушным юмором и с такой наивной уверенностью, что Крутовской не мог не улыбнуться.
— Ей-богу, вы этому поверьте: это как бог свят. «Эка меня дернуло вчера состязаться с ними! — подумал Крутовской, одеваясь. — Нечего сказать — экземпляры, и по нынешнему времени пожалуй что и редкие!»
— Я вот теперь с соседом в Питер еду закладывать имение в поземельный банк, а почему? — рассказывал степняк, натягивая сапоги на свои неуклюжие, точно бревна, ноги.
— Прогореть изволили?
— А почему прогореть изволил?
— Старая песня — эмансипация?
— Нет, песенка-с не та, а прогораем мы потому, что норовит тебя мужик надуть. Я, скажу вам по совести, был прост, — ах, как прост! скажи вы мне: Антон Антоныч, здесь, мол, в жилетке у меня сто рублей, — я поверю; а он этой-то простотой и воспользовался. «Отчего не вспахано?» — «Вспахано, говорит». — «Врешь!» — Божится. «Брешешь, каналья!» Мужик в ноги. Тут бы ему в зубы, ан руки и связаны: мировой институт-с выдумали… Прогонишь его вон, а землица кое-как вспахана, — снова отдай денежки за работу… Вот-с мы и прогораем за нашу простоту. Спасибо еще банк выручает: ссужает деньгами.
Крутовской глядел на степняка, на его толстое, топором скроенное, загорелое лицо, на котором добродушие и какая-то особенная, первобытная наивность, с оттенком лукавства, сквозили в каждой черте, в каждой складке. «А я его еще вчера в Камчатку посылал, — за что? — улыбался Крутовской. — Никакая Камчатка ничего с ним не поделает».
Крутовской оделся и стал прощаться.
— А чаю? Так без чаю на улицу выйдете, что ли? Нет, это как же можно! я вас не пущу, — останавливал степняк.
— Нужно мне…
— И мне нужно поскорей бы в Питер, да ведь нельзя же не пивши и не евши, — хохотал помещик. — Вы останьтесь-ка, выпьем чайку, закусим, тогда и простимся по-дружески. Очень уж вы душевный человек, хоть и ругаетесь.
Крутовской остался пить чай. После чаю пошла закуска, кончившаяся только к четырем часам.
— Вот теперь и собираться помаленьку можно, — правда, сосед?
«Сосед», вообще малоразговорчивый, заметил:
— А вот погоди: я только котлетку докончу.
— Что ж, погодим. Съешь. Кстати и я еще закушу.
Оба еще съели.
Когда кончился наконец завтрак, степняки распрощались с Крутовским, облобызав «душевного человека».
Крутовской шел домой довольный, что несет жене заработанные деньги. Денег было довольно на месяц. «А после как? — думалось Крутовскому. — После работишка навернется, а то и редактор вышлет же наконец!» О последнем, впрочем, он вспомнил больше для успокоения, так как надежда эта в последнее время становилась для него каким-то призраком. «Ну, наконец уроки найду!» — утешал себя Крутовской и, кажется, утешился, потому что вмиг повеселел и, посвистывая, гоголем повернул на Московскую улицу. По другой стороне улицы он заметил Ленорм, возвращавшуюся с репетиции, и не хотел было подойти к ней, так как еще злился на нее за последнюю сцену.
— Черт с ней, не подойду! — шепнул он и все-таки подошел.
— Что давно не видать вас? — заметила молодая девушка.
— Да что ходить?..
— Не пускают? — посмеивалась Ленорм.
— Кто меня смеет не пускать? — вспылил Крутовской.
— Да вы так не кричите на улице, а то еще вас з полицию возьмут. Лучше у меня кричите. Пойдемте.
Он пошел к ней на квартиру.
— Пока посидите, злитесь один, а я переоденусь!
Через несколько минут она вернулась и улеглась на диван.
— Вы извините, что я в блузе и с ногами на диван легла — устала!
— Так кто ж меня не пускает? — злился Крутовской.
— Я почем знаю!
— Так и не говорите пустяков.
— Да и к чему вам ходить ко мне? — говорила, улыбаясь, Ленорм. — Материалу для статей у меня мало.
— Вы сама — богатый материал.
— Не особенно… Бывают у меня, правда, очень интересные экземпляры, которые доставили бы вам богатую жатву…
— Кто?
— Вот вам и скажи… к чему? Вам все равно нельзя с ними встречаться у меня.
Крутовской изменился в лице. «Что ж это за женщина, неужели она…» Он не посмел докончить мысли и в первый раз обратил особенное внимание на квартиру, в которой он так часто бывал. Теперь она его поразила роскошью и богатой обстановкой.