— Разве он не достоин уважения, Ольга? — резко заметила мать. — Если отец и мать уважают его, то, кажется, и ты могла бы уважать такого прекрасного человека.
— Одним словом, я скажу мое последнее слово, — твердо сказала Ольга, — я никогда не буду женой Речинского.
Стрекаловы остолбенели. Боже мой, что они слышат? Эта Ольга, тихая, ровная, покорная Ольга, вдруг заговорила, как власть имеющая!.. И мать и отец переглянулись.
— Откуда этот тон, Ольга? Что все это значит?
Ольга опять замолчала…
— Уж не черемисовские ли это идеи? — допрашивала мать.
Николай Николаевич при этом имени привскочил с кресла.
— Надеюсь, что не этот негодяй достоин твоего уважения? — проговорил он, с трепетом ожидая ответа.
— Я его не считаю негодяем и уважаю его! — тихо проговорила девушка, нервно подергивая губами от волнения.
Николай Николаевич откинулся в кресло и закрыл лицо руками. Эта новость кольнула его прямо в сердце. «Господи, что ж это такое? За что, за что?» — прошептал он в отчаянии; Настасья Дмитриевна была бледна как смерть и проговорила:
— Уж не влюблена ли ты в этого негодяя? От тебя теперь всего можно ждать…
Ольга не отвечала.
— Полюбуйся, что с отцом, гляди! Это отплата за нашу любовь! — продолжала мать, тихо выговаривая каждое слово.
Ольге была невыносима эта сцена. Она едва сидела.
— Если вы меня любите, отпустите меня… мне тяжело… я нездорова! — умоляющим голосом сказала Ольга. — Не спрашивайте меня более…
— Это еще что?.. Ольга!.. Оля!.. — едва проговорила, дико озираясь, мать. — Ты… скажи…
Она бросилась к дочери и подставила ухо, ожидая выслушать какую-нибудь ужасную тайну.
Стрекалов отвел руки; бледное лицо его выражало ужас.
Ольга с изумлением отодвинулась от матери.
— Ты, Оля, лучше не скрывай, все скажи, все! — шептала умоляющим голосом Настасья Дмитриевна.
— Да чего же вы от меня хотите, мама? За что вы меня мучаете? Что мне сказать вам и в чем вы меня обвиняете? — вдруг вскрикнула Ольга.
И мать и отец облегченно вздохнули.
— Мы не обвиняем тебя. Ты, верно, увлеклась этим…
— Ольга! — перебил отец, — мне крайне тяжело говорить то, что я скажу, но помни одно: скорей ты меня увидишь в гробу, чем вырвешь у меня позволение выйти замуж за Черемисова — слышишь? Теперь ступай!
Ольга, шатаясь, вышла из кабинета и прошла к себе наверх. Она долго сидела у окна и точно окаменела. Ни одной слезинки не выпало из ее глаз, бесцельно глядевших перед собой. Только поздно вечером, когда Федя пришел к ней проститься и спросил, что с ней, она не выдержала и, бросившись брату на шею, залилась горячими слезами. Слезы облегчили ее, и она рассказала Феде бывшую историю, которую он выслушал, нахмурив брови и злобно сверкая своими быстрыми глазами.
— Молодец ты, Оля! — одобрял он ее, — ты твердого характера!
Далеко за полночь просидели за разговором брат и сестра.
Удар для Стрекаловых был нелегкий. Все здание благополучия, мира и порядка, которое с такой любовью и столько лет выводили муж и жена, оказалось построенным на песке; вместо мира и тишины, вместо спокойной, довольной старости, на их глазах, под боком, росла новая жизнь, новые требования, отрицавшие это благополучие, этот мир и порядок. Отец и мать недоумевали и не могли прийти в себя. На Настасью Дмитриевну каждый скандал, каждое нарушение благополучия производили тяжелое впечатление и вызывали с ее стороны суровый отпор тому смельчаку, кто осмелился потревожить ее нервы, нетревожимые во все время ее мирной и спокойной жизни. Уравновешенная и благоразумная, сиявшая добродетелью, здоровьем и сознанием своего благополучия, она вдруг очутилась в положении человека, у которого отняли самое дорогое сокровище — благополучие, а она никому этого не могла простить. Стрекалов совсем потерял голову. Он, правда, ждал отпора, но не такого сурового, не такого самостоятельного. «Что же это значит? — повторял он не раз в раздумье. — Или я работал всю жизнь, как вол, для того, чтобы видеть, как дети своими руками уничтожают то, что мне дорого?» Он загрустил и редко показывался домашним. В доме была какая-то странная тишина. Хотя порядки оставались те же, но чувствовалось очень ясно, что между обитателями разыгрывалась тяжелая драма. Ольга заметно похудела и сходила вниз только к столу; Федя был сдержан и холоден. Настасья Дмитриевна хотя и казалась по-прежнему той прежней спокойной, ровной и бесстрастной хозяйкой, какою была прежде, но в сердце у нее бушевала буря, про которую знала одна она. Дом благополучия превратился в дом тоски и сомнения.