— Прощайте, Черемисов, прощайте! — обнимались приятели. — Еще бог даст встретимся, не на севере, так на юге, не на юге, так на севере. Я теперь юг изучаю, придется, верно, изучить и север… Не сердитесь же на меня!
Людмила Николаевна крепко пожала Глебу руку и пожелала счастливого пути.
Через несколько минут поезд тихо двинулся и скоро скрылся во мраке ночи.
XLIX
По большой дороге из Грязнополья в Захолустье тихо плелась крытая телега. Дождь лил как из ведра, и тройка почтовых лошадей с трудом тащила телегу по размокшему чернозему. Ямщик, съежившись на передке, лениво постегивал мокрых лошадок и мурлыкал под нос какую-то песню. Смеркалось… В воздухе потянуло пронизывающей сыростью. Ямщик плотнее надвинул на себя зипун и сердито стегнул пристяжных.
За опущенной рогожей сидели Крутовской и Людмила Николаевна с ребенком. Оба они нередко вздрагивали от холода, так как верхнее их платье нисколько не соответствовало сырой и холодной погоде: на Крутовском была какая-то потертая, ветром подбитая, альмавива, а на Людмиле Николаевне летний бурнус; ребенок был тщательно укутан одеялами и сладко дремал на коленях у матери, убаюкиваемый покачиванием телеги.
— Однако ж делается очень холодно, а, Люда? Ты, брат, вся дрожишь! — проговорил, вздрагивая, Крутовской. — Возьми-ка мой испанский плащ: он согреет тебя.
— Мне тепло, — солгала Людмила Николаевна, весело взглядывая на мужа.
— Полно, Люда, врать. Не спорь и бери мой плащ.
Крутовской снял с себя накидку и бережно кутал ею продрогнувшую Людмилу Николаевну.
— Ты обо мне не беспокойся, Люда, — успокаивал он жену, — мое здоровье крепкое, иззябну — не беда, а ты ведь хворая… Греет испанец?
— Теперь теплей.
Крутовской беспокойно поглядывал на Людмилу Николаевну: несмотря на плащ, она ежилась и по временам вздрагивала.
— Эй, ямщик! скоро станция? — спросил Крутовской, высовываясь из-под рогож.
— Верст с двенадцать. Иззябли нешто?
— Иззябли.
— Погода! — воркнул ямщик и стегнул лошадей.
— Что, Люда, холодно?
— Да ты не тревожься, Володя, на станцию приедем — согреюсь.
Он взял ее руки. Они были холодны как лед. Оба замолчали, оба о чем-то задумались. А ветер так и пронизывал насквозь, и дождь протекал сверху.
— Да, Люда, напрасно ты пошла замуж за такого цыгана, как я! — точно вслух продолжал свои думы Крутовской. — Ведь иной раз жалеешь о своем глупом поступке? Скажи, Люда, по правде скажи.
Людмила Николаевна взглянула на мужа, и в ее взгляде было столько любви, столько ласки, что взгляд ее лучше слов давал ответ на вопрос мужа.
— Что ты, голубчик, разве я не счастлива? — ответила она.
— Странная ты, Люда, женщина, если не раскаивалась! Неужели ни разу?
— Ни минуты!
— Разве приятно бродяжничать, как мы? А дома тебе было тепло и уютно, нужды ты не знала, а со мной… вот теплого платья не на что купить! — с каким-то ожесточением ворчал Крутовской. — Туда ж, как и люди, жениться! И дрожишь ты, бедная, ни в чем не повинная, а я смотрю, злюсь и… и помочь не могу…
— Полно, Володя. Не говори так. С тобой мне все нипочем, право! — весело сказала Людмила Николаевна. — Мне, право, теплей… совсем тепло…
— Доброе ты, честное созданье, Люда! — горячо сказал Крутовской и поцеловал жену.
— Вот в Захолустье приедем, устроимся, школу заведем, — весело болтала Людмила Николаевна, — я учить буду, а ты кончай свой роман…
— Не говори о нем, никогда я его не кончу…
— Кончишь и деньги получишь!
— Эх, Люда, таланта мало, а следовательно и силенки нет. Одна только ты меня и ценишь, а ведь вся цена мне — грош! — как-то угрюмо проговорил Крутовской.
— Опять хандришь? Полно, друг, не унывай…
— Я не унываю, а не люблю себя обманывать, Люда, не люблю из гроша четвертак изображать. Ты по любви готова из меня божка вылепить — субъективна очень… Романа я не кончу и ничего путного, Люда, не сделаю. Во-первых, такой уж я человек, а во-вторых, дети мы странного времени… Готовили меня Ташкент покорять, густые эполеты носить, а я вместо того с тобой зябну и в Захолустье еду неизвестно для чего… разве потому, что там сливы и арбузы дешевы! — усмехнулся Крутовской.
Людмила Николаевна слушала мужа и прикорнула к подушке. Ее всю знобило, а на лице ее горел лихорадочный румянец.
— Что, Володя, скоро станция? — тихо спросила она.
Крутовской сидел задумавшись и не слыхал вопроса.
— Володя! — громче повторила Людмила Николаевна.
Крутовской повернулся и беспокойно поглядел на жену.