— Что вы делаете?
— Николай, что ты делаешь? — крикнула Настасья Дмитриевна, подбегая к нему.
Этот крик привел Стрекалова в себя, Он со стыдом опустил руку.
— Что ж ты молчишь? Говори же… Ольга ничего не говорила.
— Говори, Ольга! Ради бога, отвечай! — подсказала Настасья Дмитриевна.
— Говори же, негодная!.. Говори, я тебе приказываю!
— Что же мне говорить? Я была у Черемисова. Я его люблю, и он меня любит; женой другого я не буду никогда.
— Вот что она говорит! Это моя дочь! О господи! за что ты меня караешь? Что ж я с тобой сделаю? Скажи, что? Ради бога, ответь! Не мучь меня!..
Он опять подступил ближе; Ольга с ужасом взглянула ему в глаза и хотела уйти из комнаты. Тогда Николай Николаевич взял ее за руку и проговорил:
— Ты не уйдешь, пока не скажешь. Раскаиваешься ли ты?.. Ты молчишь?.. Говори же!
— Я боюсь вас… вы ударите… Пустите меня!.. — прошептала Ольга.
— Нет! она точно бесчувственная… Уйди вон, подлая! — вдруг заревел Стрекалов и так сильно толкнул Ольгу в грудь, что она упала к ногам матери.
С ней сделался обморок.
При виде Ольги, лежащей без чувств, зверь снова стал человеком. И стыд, и жалость, и раскаяние, и горе смягчили сердце отца; он бросился к дочери и, целуя ее руки, залился горькими, тяжелыми слезами. Настасья Дмитриевна дала Ольге нюхать спирт, и, когда она пришла в себя, отец снес ее в комнату.
Когда Настасья Дмитриевна раздела Ольгу и уложила ее в постель, Николай Николаевич присел к изголовью, и, взяв холодную Ольгину руку, прижал ее к своим губам и облил слезами. Ольга ничего не отвечала на этот порыв раскаяния; только что случившаяся сцена казалась ей сном; в голове у нее было смутно, на сердце тяжело, точно ее давил какой-то кошмар.
— Ты, Оля, прости меня, забудь эту сцену… Я зверем был. Ты ведь не боишься меня, нет?
— Нет, я не боюсь вас теперь, папа.
— Ты не бойся и люби, хоть немножко люби, Ольга! Ведь я люблю тебя очень, моя голубушка!
Эти мягкие слова, эти отцовские слезы совсем смягчили возмущенное сердце Ольги. И тяжело было ей, и жаль отца, Тихие слезы полились из ее глаз; она все простила и крепко поцеловала отцовскую руку.
— Ты не плачь! Зачем же ты плачешь? — говорил Николай Николаевич, вытирая платком ее глаза.
Настасья Дмитриевна сидела поодаль и была несколько смущена; ей казалось слабостью со стороны отца так нервничать; она не без страха думала, что теперь Николай Николаевич, пожалуй, согласится на брак Ольги с Черемисовым, что, по ее мнению, было бы непростительной слабостью; она, с своей стороны, ни за что не дала бы на этот ужасный брак согласия. Лучше она лишится дочери, но видеть ее за Черемисовым — никогда! Она даже с некоторым чувством сострадания глядела на слезы Николая Николаевича, полагая, что он поступил крайне неблагоразумно; во-первых, не следовало толкать дочь, и, во-вторых, не следовало нервничать, следовало тихо и вразумительно сказать Ольге, что она никогда не будет женой Черемисова, и принять на этот счет соответствующие меры; все могло бы быть сделано тихо, благоразумно и прилично, и тогда не вышло бы этих сентиментальных, нервных сцен, нарушающих спокойствие.
Она первая поднялась с кресла, поцеловала Ольгу в лоб и вышла из комнаты.
Отец еще несколько времени просидел около постели дочери и ушел только тогда, когда Ольга уверила его, что она успокоилась. О Черемисове ни отец, ни дочь не сказали ни слова, точно они сами хорошо знали, что в этом вопросе между ними никогда не может быть никакого соглашения.
LIII
В последнее время Александр Андреевич Колосов усердно занимался какими-то арифметическими выкладками, часто накалывал булавки на карту России и по вечерам исписывал целые дести бумаги. Наконец в один прекрасный день ему принесли толстую, переписанную отличным почерком тетрадь, которую он перечел, одобрил и в тот же день свез в земское собрание. Толстая тетрадь заключала в себе весьма обширный проект проведения линии железной дороги из Грязнополья через Захолустье в Таракань, и выгоды от этой линии были неисчислимые, так как Грязнопольской губернии, после проведения дороги, представлялась такая будущность, о которой вряд ли кто мог и мечтать: экономический уровень страны подымется, благосостояние увеличится, рабочий получит хороший заработок, землевладелец — сбыт. Словом, в этом проекте все предусматривалось с такой обстоятельностью, количество дынь и арбузов, отправляемых в столицу, исчислялось до такой подробности, что грязнопольцы, слушавшие чтение, остались чрезвычайно довольны. Разумеется, выбрали комиссию для обсуждения, затем, когда комиссия через две недели представила доклад, большинство (больше двух третей голосов) признало доводы комиссии уважительными и затем в следующем заседании решило предоставить Александру Андреевичу полную доверенность земства на осуществление этого проекта, причем, само собою разумеется, земство приняло на себя и расходы по хлопотам. Колосов благодарил, прижимал руку к сердцу, предсказывал Грязнополью будущность Чикаго и вышел из собрания вполне довольный.