Он и часу не спал, как в комнату вошла Анна Петровна, тихо зажгла лампу и стала его будить.
— Глеб Петрович, проснитесь! Вас какая-то дама спрашивает! — таинственным шепотом говорила Анна Петровна.
— Дама? — спрашивал Черемисов, вскакивая с постели, точно его облили ведром воды.
— Да вы чего вскочили как ужаленный? — засмеялась хозяйка. — Молоденькая и хорошенькая дама… Причешитесь-ка; ишь у вас окурков-то набросано, ведь стыдно гостью принять! — говорила Анна Петровна, поспешно приводя комнату в порядок. — Да если чай будете пить, скажите…
— Чаю и сахару нет…
— Что ж за беда, вот-то глупости! Разве у меня нет? Слава богу, не чужая я вам… Ну, я зову. Вы хоть бы гребнем-то свои космы лохматые пригладили.
Через несколько минут отворилась дверь, и в комнату вошла Ленорм.
— Насилу-то я вас отыскала! — заговорила она своим веселым, звонким голосом. — Господи! Что с вами сделалось? Похудели, пожелтели, подурнели… Где прежний краснощекий Черемисов, которого я знала в Грязнополье? Что с вами, добрый мой? — спрашивала она, крепко пожимая обе его руки.
— Ничего. Что со мной делается! Вы вот тоже похудели. Давно здесь?
— Неделю. Приехала дебютировать.
— Вот как! Значит, с Грязнопольем совсем расстались?
— Совсем! — заметила, краснея, Ленорм и стала снимать шляпку. — Вы позволите? Я ведь у вас собираюсь чай пить, если только не прогоните.
— Что вы! Я, напротив, рад живого человека увидать. Дайте-ка шляпку, мы ее вот сюда, на этажерку, поставим, а то у меня здесь пыли немало. Вы со сливками или с лимоном любите?
— Все равно.
— Ну, так пейте с лимоном. Сливки здесь не Грязнопольские.
Он пошел к Анне Петровне просить ее насчет самовара.
— Все готово. Вот, глядите, и сухарики, и сливки, и лимон, — все как следует. Хорошо? — спрашивала Анна Петровна, не без гордости указывая на поднос, на котором красовались заветная фарфоровая чашка, стакан, новый чайный сервиз и маленькие салфеточки.
Ленорм быстрым взглядом окинула комнату Черемисова; в ней было мрачно и отдавало сыростью. Она сразу поняла, что Черемисов сильно нуждается.
— Сейчас подадут самовар. Садитесь-ка на кресло, — не бойтесь, не упадет; наружность у этого кресла обманчива. Ну, что в Грязнополье нового, хорошего? — спрашивал Черемисов.
— Ничего хорошего, ничего нового… Люди живут, сплетничают и…
— И полнеют?
— Пожалуй…
— О Стрекаловых ничего не слыхали?
— Как же. Он получил концессию.
— Значит, вполне счастлив?
— Еще бы!
— И жена его тоже?
— Они ведь счастие делят вместе! — засмеялась Ленорм.
— А что Ольга Николаевна?
— Вы разве ничего не знаете?
— Нет, ничего не знаю. Откуда мне знать!
— Ольга была очень больна…
— Что с ней?
— Была горячка…
— А теперь? — быстро перебил Глеб.
— Теперь поправляется. Бедняжка чуть не умерла…
— Давно заболела?
— Месяца два тому назад. Я слышала, она вдруг слегла. Лучшие доктора были…
Черемисов замолчал. Молчала и Ленорм. Наконец она сказала:
— Глеб Петрович, позвольте мне сделать вам вопрос в качестве… ну, хоть в качестве приятеля, искренно к вам расположенного.
— Делайте.
— Ведь вы любите Ольгу?
— Ну? — сурово заметил Черемисов, нахмуриваясь.
— И она любит вас, я это знаю…
— Что же дальше?
— Как что? Счастье…
— Не жирно ли будет? Вы вот займитесь-ка чаем. Полюбуйтесь, какая у меня чудная хозяйка! — заметил Глеб, указывая на поданный кухаркою чайный прибор.
Ленорм стала разливать чай.
— Так отчего же это, как вы говорите, жирно будет?
— Да так, не к лицу. Я, как вы, верно, успели заметить, живу впроголодь и не только не могу жену содержать, но и себя-то с трудом прокармливаю. Это во-первых, а во-вторых, где придется очутиться завтра — я не знаю, и следовательно…
— Следовательно, — перебила Ленорм, — вы рассуждаете, а не любите. Да разве любящей женщине лишения в тягость? Разве она с радостью не пойдет всюду за любимым человеком? Вы думаете, что я, например, хоть и люблю роскошь… впрочем, к чему я о себе говорю? — как-то грустно-шутливо заметила Ленорм. — Вы думаете, что Ольга не перенесет лишений? Ради вас она все перенесет. В вас эгоист говорит, и вы ее не любите.