— Люблю ли — знаю я. Но я не люблю себя обманывать. Лишения лишениям рознь; я знаю, что делает жизнь с людьми, если за квартиру заплатить нечем, и понимаю, что не нашему брату свивать гнезда…
— И вы не совьете?
— Вряд ли…
— Почему же?
— Да вы посмотрите на меня, посмотрите вокруг… Разве я похож на птицу, свивающую гнезда?
— Это фразы. Неужто вы весь век так проживете?
— А то как же?
— Нет, вы не любили еще! — как-то задумчиво прошептала Ленорм. — Да, вам жениться не следует…
— И, главное, поздно, если б и хотел, — усмехнулся Черемисов.
— Разве Ольга вас не любит?
— Хуже. Я написал, что ее никогда не любил…
— Это по новому способу. Ранить человека так. из-за прихоти? Когда вы писали?
— Месяца два тому назад.
— Ну да. Ведь она чуть было не умерла. Горячка у нее по вашей милости была… Значит, вы прежде говорили, что любите?
— Говорил.
— Зачем же?
— Зачем? — угрюмо спросил Глеб. — А затем, что я тоже человек; мало ли люди глупостей делают и говорят то, о чем надо молчать! Однако кончим этот разговор. Что было, то прошло. Рассказывайте о себе…
Ленорм стала рассказывать о своих театральных успехах, болтала без умолку и, прощаясь, взяла с Черемисова слово быть у нее. На следующий день она написала Ольге длинное письмо, в котором рассказывала всю правду.
LVIII
Прошло два месяца.
На третий день масляницы, в девятом часу утра, в Петербург пришел обычный почтовый поезд из Москвы. В числе пассажиров одной из первых вышла из вагона Ольга Николаевна: она торопливо прошла дебаркадер, распорядилась насчет багажа и попросила носильщика поскорей нанять карету на Васильевский остров.
Она вышла на подъезд и нетерпеливо следила глазами за носильщиком; казалось, каждая минута ей была дорога. Наконец карета была подана, чемодан уложен, она села, и карета тронулась.
— Наконец-то! — вырвалось у нее восклицание, и радостная улыбка осветила ее строгое, красивое лицо. — Только как же он тихо едет! Ах, как тихо!
Через час езды, казавшийся Ольге вечностью, карета остановилась в одной из дальних линий Васильевского острова; Ольга торопливо выскочила и дернула за звонок.
— Скажите, пожалуйста, где здесь двадцатый номер квартиры?
— Во двор, в третий этаж, — заметил дворник.
— Не снесете ли туда мой чемодан?
— Отчего ж. Снесем.
— Только, пожалуйста, поскорей.
Ольга заплатила извозчику и быстро взбежала по лестнице. Двери двадцатого номера были открыты. В коридоре было темно.
— Где ж хозяйка… Анна Петровна?
— А вот — идите прямо. Да вот они сами идут! — прибавил дворник, низко кланяясь за щедрую плату.
— Вам кого? — спрашивала Анна Петровна, осматривая Ольгу.
— Черемисова… Здоров он, поправился?
— Плох он, голубушка, плох. Сейчас доктора от него ушли, сказывали: надежды мало… Да что это вы, господь с вами?
Ольга еле держалась на ногах. Она внезапно побледнела, и губы ее нервно вздрагивали. Анна Петровна заботливо взяла ее под руки и повела к себе в комнату.
— Вы чего ж испугались? Бог милостив! Я-то, старая дура, зря болтаю. Снимите-ка шубку вашу. Вы ему сестра будете?
— Нет.
— Знакомые… приезжие… Комнату, быть может, надо?
Ольга кивнула головой.
— Комната преотличная вам будет. Как вас звать?
— Ольгой Николаевной.
— Вы, Ольга Николаевна, не пугайтесь. Что делать, родная моя. И мне жалко-то его как!.. Простудился… вот уж с месяц как пласт лежит. Ходил, знаете ли, в легкой одежде, пальтецо легонькое, а морозы были — страсть, ну и слег. И все ему, простому, незадача была последнее время. Прост он уж очень. Воспаление легких, сказывали доктора. А доктора хорошие ходят. Знакомый его, Крутовской, пригласил их. Хорошие доктора! — рассказывала Анна Петровна, с участием глядя на расстроенное лицо Ольги. — Чайку не хотите ли, Ольга Николаевна?
— Нет, не хочу. Можно его видеть?
— Пойдемте-ка, я посмотрю, не спит ли. Всю ночь, бедняга, не спал, стонал все тихонько. Я около сидела, хотя он и гнал меня, да я разве оставлю его одного?
Ольга с любовью глядела в глаза этой доброй старушки и готова была броситься ей на шею. Анна Петровна чуть слышно отворила двери комнаты Черемисова и заглянула.
— Идите, не спит.
Ольга вошла в комнату.
На кровати лежала тень прежнего Черемисова, — до того изменила его болезнь: он осунулся, постарел, лицо вытянулось и имело мертвенный вид, глаза были тусклы.