У Ольги замерло сердце.
— Глеб! — вырвалось у нее, и она со слезами припала к его руке.
Черемисов вздрогнул. В глазах его блеснуло выражение неожиданного счастия.
— Ольга!.. какими судьбами?
Он сделал отчаянное усилие, приподнялся и крепко поцеловал ее.
Никто из них первое время не сказал ни слова. Он снова тяжело упал на подушки. Она украдкой отирала обильно текущие слезы.
— Ты давно приехала?
— Сегодня… сейчас.
Глеб удивленно на нее взглянул.
— Я узнала, что ты болен, и уехала.
— А отец, мать?
— Я оставила им письмо.
Глеб протянул исхудалую свою руку и пожал Ольгину.
— А я вот совсем расклеился! — улыбнулся он, — простудился. Да, ты сама больна была? Мое письмо…
— Я все узнала, милый мой… все… Мы будем счастливы. Ведь ты выздоровеешь?
— Нет, Ольга, я не выздоровлю. Сегодня мне объявили приговор. Я умру.
Ольга в страхе откинулась назад.
— Ты ведь будешь при мне, да? Теперь ведь все равно. Спасибо, что приехала.
Он опять замолчал и впал в забытье. Ольга в отчаянии ломала руки. Через несколько времени он пришел в себя и спросил:
— Ольга, ты здесь?
— Я здесь.
— Какая ты добрая… Да, вот и умирать пришлось. Червяком жил, червяком и умру. Ты, Ольга, пожалуй, меня за героя принимаешь? Ты жестоко ошибаешься; какой я герой? — как-то странно перекосил губы Черемисов. — Я не герой, а просто обыкновеннейший из смертных. Герои не такие, Ольга, люди. Нынче времена не особенно счастливые для героев. Мы, неудачники, со многим не можем примириться. К одному берегу не пристали, от другого отстали. Кто поглупее, тот думает, что он и в самом деле деятель, оттого, что в школе учит и наслаждается собой, не хуже Речинского, а кто поумнее, тот видит, что он слабая тварь, с одними добрыми намерениями. Рядовые из нас вышли бы хорошие, если бы жизнь иначе сложилась, а то жизнь не лелеет нас.
Глеб от долгого разговора устал и закрыл глаза.
— Ты посиди около, Ольга. Расскажи о себе. Рассказывай…
Ольга стала говорить о том, как она жила дома, о своих надеждах, намерениях. Глеб слушал и тихо пожимал ей руку.
— Славная ты! — сказал он наконец. — Ты не отступишь ведь, нет?
— Нет! — прошептала Ольга.
К вечеру пришли Любомудров и Крутовской. «Хмурый барин» сумрачно уселся у окна, а Крутовской заговорил своим звонким голосом:
— Ну, что, Черемисов, как дела?
— Плохи.
— Полно вздор говорить, поправитесь. Это верно. А я запоздал сегодня. Целый день статью заканчивал. И вышла ж, я вам скажу, хлесткая статья. Так я разнес этих либералов, что небу жарко будет! — рассказывал Крутовской, расхаживая по комнате.
Он остался таким же, каким помнит его читатель, только волосы его были значительно седы.
— Я вам прочитаю завтра ее, принесу газету.
— Прочтите…
— А после я примусь за концессионеров; материалу собрано много. Раскатать их и показать, что это за подлец народ и сколько он вреда делает, нетрудно…
— А редактора не боитесь? — улыбнулся Глеб.
— Наплевать.
— А пальто теплое собрались купить?
— Нет еще! — усмехнулся Крутовской, — да теперь и не надо: весна начинается; теперь можно нашему брату, цыгану, вздохнуть свободней…
— До первого случая, — процедил Любомудров. — Эх, господа, скверная жизнь, очень скверная…
— Ну, заскрипели? — сверкнул глазами Крутовской. — Ничего ужасного. Вот только…
Он не докончил. Глеб как-то странно закашлялся. Все молча переглянулись, замолчали.
— Вы, Ольга, устали… Идите-ка отдохните к Анне Петровне… До свидания, завтра увидимся, — тихо прошептал Черемисов.
Ольга крепко прильнула к его лбу и тихо вышла из комнаты.
Прошел час. Черемисов как-то странно захрипел.
— Ну, друзья… — залепетал Глеб. — Кажется, конец. Прощайте!..
Крутовской бросился к нему. Любомудров сумрачно отирал слезы платком. В ночь Черемисов умер.
— Еще жертва, — угрюмо заметил хмурый барин, — еще порядочным человеком меньше. Из-за чего жизнь губит? А, кажется, какой здоровый человек был!..
Крутовской не отвечал и заливался безутешными слезами.