— Ну, а Филат что? — спрашивала Настасья Дмитриевна, подняв глаза и уставив белый, выхоленный, с розовым миндалеобразным ногтем палец на цифру двадцать, поставленную против имени Филата в расчетной книжке.
— Что же я смею сказать, барыня, про своего же брата? Кажется, ничего себе! — отвечала Арина Петровна, не без умысла подавив вздох.
— Ленив он очень, Арина, и посуду часто бьет!
— Это уж что и говорить!.. Вот позавчера — я и забыла, по старости, доложить вам — хрустальную вазу из-под варенья разбил. Им что: думают — господское, бей!
Настасья Дмитриевна молча написала против имени Филата очень изящным, красивым английским почерком: «Штраф по третьему разряду».
— А поведение как? Пьет?
— Не заметно, кажется, не заметно, барыня! — тихо прошипела Арина Петровна. — Вот только… — замялась старая лисица.
— Что? — подняла медленно на нее глаза Настасья Дмитриевна.
— Уж я и не знаю, следует ли вам докладывать, матушка Настасья Дмитриевна; конечно, он это больше от баловства… Вчерась, — проговорила Арина Петровна, понизив голос, — две рюмки хереса из бутылки, убирая со стола, выпил!..
— То есть у-к-р-а-л? — отчеканила Стрекалова.
— Видно, лукавый попутал! Убирал он со стола, да и налил себе две рюмки до краешков, выпил и облизался. Я из буфетной заметила и срамить его стала, а он на меня же напустился и заурчал под свой длинный нос: «Ну что ж, говорит, жальтесь, на то вы шпионка!» Обидел меня за то, что я барское добро расхищать не даю! — прибавила Арина Петровна, вытирая платком маленькие глаза, покрывшиеся влагой.
Настасья Дмитриевна вздохнула, не без соболезнования покачала своей красивой толовой, шепнула: «Кажется, мог бы не воровать?!» — и поставила в книжке крестик.
Тут следует заметить, что в администрации домашнего управления стрекаловского дома постановка креста означала первое предостережение; после трех таких крестов или предостережений прислуга увольнялась из стрекаловского дома, и о каждом кресте прислуге сообщалось через Арину Петровну. Кресты ставились за важные проступки; за менее важные налагались штрафы, которые были нескольких разрядов: в три рубля, в два, один рубль и в семьдесят пять и пятьдесят копеек; иногда — впрочем, чрезвычайно редко — налагались двойные штрафы.
Нечего и говорить, что стрекаловская прислуга не особенно одобряла подобный порядок устрашения, но она получала большое жалованье (втрое против того, что платили обыкновенно в Грязнополье) и шла в этот дом, рассчитывая как-нибудь не проштрафиться и получить жалованье если и не сполна (такой мечты никто не питал!), то хоть за малым вычетом.
По долгу справедливого летописца следует сказать, что хотя штрафы часто и налагались, но зато часто и прощались, а именно во время амнистий, объявляемых Настасьей Дмитриевной и санкционированных Ариной Петровной; такие амнистии бывали в дни больших праздников: рождества, крещения, пасхи, благовещения, успения и в дни рождений и именин хозяина, хозяйки и их детей. По замечанию Настасьи Дмитриевны, штрафы налагались для того, чтобы «народ наш приучался к порядку, бережливости и нравственности».
И правда, стрекаловская прислуга отличалась степенностью, благообразием и молчаливостью; обращение с прислугой было вежливое и строгое; бранные слова отнюдь не допускались — Стрекалова их выносить не могла; любовь была подвергнута остракизму; Настасья Дмитриевна не могла бы потерпеть «этого у себя дома», и за «этим» строго наблюдала Арина Петровна; словом, Настасья Дмитриевна держала бразды внутреннего управления в крепких руках и всегда говорила, что если она «платит людям хорошее жалованье», то вправе, в свою очередь, и от них требовать «честного исполнения своих обязанностей».
Стрекалова еще несколько времени занималась с ключницей и слушала ее доклады. Некоторое сомнение в деле нравственности возбуждал было молодой подкучер Михей, которого Настасья Дмитриевна на днях заметила «как будто чересчур веселым на козлах», но Арина Петровна сумела уладить это недоразумение, к благополучию своего любимца Михея, объяснив, что он «сроду веселый». Зато другие не избежали своей участи, и Арина Петровна была довольна. Так, младшая горничная Катя была оштрафована по первому разряду за «неблагопристойное противоречие» Арине Петровне (читай: за то, что на Катю заглядывается Михей, что Арине Петровне почему-то крайне не нравится), конюх Сидор (Исидор, как пишет Настасья Дмитриевна) был наказан по третьему разряду за «неприличие в одежде». Сама Настасья Дмитриевна с ужасом увидела в окно, как Сидор шел по двору в одних исподних, «чуть не без платья», по выражению строгой хозяйки, и наконец садовник Антип был оштрафован по второму разряду за «неуважение к чужой собственности», — иначе за продажу господского горшка цветов на сторону.