Покончив с расчетами, Настасья Дмитриевна выдала Арине Петровне деньги для раздачи жалованья, выслушала от нее свежую сплетню о Колосовой, причем не побрезгала войти в самые сокровенные подробности сплетни, и послала Арину Петровну доложить детям и гувернантке, чтобы шли пить чай. Затем Настасья Дмитриевна поднялась с кресла, взглянула в зеркало, вырвала нескромный седой волосок, белевший в чудной, густой, черной косе, и тихо вышла из комнаты.
XII
В тот же день, часу во втором, пара кровных серых рысаков осадила фаэтон у подъезда стрекаловского дома, и Александр Андреевич Колосов выскочил и позвонил. Филат, уже во фраке и белом галстуке, молча и угрюмо отворил двери и, на вопрос: «Принимают?» — лаконически ответив: «У себя, пожалуйте!» — снял с гостя пальто и отворил боковую дверь.
Через ряд комнат, убранных с той изящной простотой, какой вообще отличался этот дом. Колосов дошел до маленькой гостиной, где на диване, перед круглым столом, сидела Настасья Дмитриевна. Увидав Колосова, Настасья Дмитриевна приятно улыбнулась, усадила гостя в кресло «поближе» и крайне любезно осведомилась о здоровье «милейшей Надежды Алексеевны». Колосов поцеловал ручку хозяйки, сказал, что жена не совсем здорова, «простудилась во время вчерашнего катания» (тут Стрекалова вздохнула и посоветовала французские лепешки) и велела передать Настасье Дмитриевне «самый низкий поклон», — добавил Колосов, нагибая голову. На вопрос Стрекаловой: «Скоро ли в деревню?» — Александр Андреевич ответил, что, вероятно, в июне, и поторопился от имени жены пригласить Настасью Дмитриевну «посетить их скромную деревушку летом, приехать погостить со всем семейством». Настасья Дмитриевна опять протянула свою ручку (сперва взглянув на нее не без приятного чувства: рука, действительно, была хороша), которую Александр Андреевич снова поцеловал, и заметила: «Она такая милая, ваша Надежда Алексеевна!» Тут Колосов поспешил узнать о здоровье «прелестной Ольги Николаевны, живого портрета матери», и «несравненного Феди, который обещает походить на отца», на что Настасья Дмитриевна усмехнулась, шепнула: «Вы отчаянный льстец», — и заметила, что дети здоровы, вероятно читают в саду с mademoiselle Lenorme, причем прибавила, что француженка «образованная молодая девушка, много училась», что «нынче, слава богу, и женщины взялись за ум», так как «требования становятся шире». «Вот и я на старости лет, — улыбнулась Настасья Дмитриевна, — учиться вздумала, читаю Маколея! Преинтересная книга!»
Хозяйка и гость так мило любезничали друг с другом, что им обоим надоели эти дипломатические прелюдии.
«Ведь я знаю, неспроста прикатил ты сюда!» — подумала Настасья Дмитриевна, рассказывая о вчерашней прогулке на лодке, когда «луна так мягко, нежно светила».
«Экая шельма! льется-то как, льется!» — шептал в душе Колосов, прибавляя вслух:
— На лодке кататься очаровательно, но не рано ли, Настасья Дмитриевна? Беречься надо; чего доброго, недолго и грипп схватить! нынче поветрие, Настасья Дмитриевна!
И Колосов так кротко, серьезно глядел на хозяйку, что та не удержалась, чтобы в уме не произнести весьма не лестный для Колосова эпитет.
— А Николай Николаевич, по обыкновению, занят? — осведомился Колосов.
— Nicolas на заводе. Сегодня суббота, и там у него расчеты, скучная материя! Да не послать ли за ним? — проговорила Настасья Дмитриевна, приподымаясь ровно настолько с дивана, насколько требовало приличие (ни на полдюйма больше). — А то он сожалеть будет, что вас не видал…
— Э, полноте, зачем беспокоить? У Николая Николаевича время — деньги, а у меня его всегда найдется и для вас и для него.
— Не скромничайте, Александр Андреевич. Ведь и у вас хлопоты, дела… Мы бы менее спокойно спали, если бы не знали, что у нас такой предводитель…
— Последнее время, слава богу, последнее время, Настасья Дмитриевна. Вот скоро земские выборы будут, и часть обузы с меня свалится…
— Да кто ж, как не вы, Александр Андреевич, председателем управы будет? Кому же, кроме вас? — удивилась Стрекалова.
Колосов даже обиделся от такого предположения и горько усмехнулся.
— Да хоть вы-то пожалейте меня, добрая Настасья Дмитриевна, ведь я и с предводительством-то устал.
— Но согласитесь, Александр Андреевич, что для блага общества…
— Конечно, благо общества — святое дело, но ведь человек прежде всего эгоист и о себе хочет подумать. Устал я, стар стал, и спина побаливает; ближе к старости, отдыха хочется. Как сдам свое предводительство, забьюсь в Новоселье и стану хлеб сеять; ну их со службой совсем. Земство — дело новое, трудное… По счастью, в городе уж называют будущего председателя управы.