Во всем была видна с ее стороны обстоятельность, во всем проглядывало строгое исполнение долга, но ни в чем не заметно было ни страсти, ни увлечения, и Настасья Дмитриевна в течение восемнадцати лет была верною, исполняющею супружеские обязанности, законною женой своего мужа, не быв ни разу его любовницей. Супруги прожили эти восемнадцать лет мало того что счастливо, но даже как-то чересчур животно счастливо, и не только ни разу в течение супружества не поссорились, но даже и не побранились. Они, видимо, тщеславились своим согласием и любовью, шли рука об руку, пели тон в тон, друг к другу были предупредительны, друг друга звали «другом», и жизнь их шла мирным, однообразным шагом, — точно они предварительно решили, что для прочности семейного гнезда необходимо только «исполнять свой долг», жить спокойно и уютно, трудиться по мере сил, оставить детям непоколебленное состояние и тогда, свершив все земное, можно, пожалуй, и умереть спокойно, с чистой совестью, окруженными благодарными детьми, а пожалуй, и внуками.
И счастие их было так обаятельно, что многие благоразумные отцы и матери нередко в умилении указывали своим дочерям на эту согласную чету и замечали:
— Вот примерные супруги! Вот настоящее супружеское счастье!
Казалось бы, что такие нежные супруги должны были сочетаться браком не иначе, как по страсти, но предположивший это был бы очень далек от истины. Николай Николаевич женился на Настасье Дмитриевне вследствие многих основательных соображений, к которым страсть (была, конечно, и ее доля) относилась, как единица к десяти. Стрекалов как-то привык к молодой девушке, у отца которой, откупщика Полугарова, Николай Николаевич был своим человеком. Настасья Дмитриевна еще в молодости отличалась роскошной полнотой стана, красотой и благоразумием, а Николай Николаевич и прежде, как теперь, уважал красоту форм и практичность. Понятно, эти качества и постоянное пребывание вместе сблизили молодых людей. Настасья Дмитриевна и тогда отлично наливала Николаю Николаевичу чай (Стрекалов всегда любил, чтобы чай наливали аккуратно и чтобы на блюдечке не было ни капли, и Настасья Дмитриевна скоро это заметила), понимала хорошую сторону откупщицкого дела и даже могла судить об откупных операциях, симпатично относилась к солидным молодым людям (а Стрекалов к тому же был недурен) и никогда никому не надоедала ни пылкостью речей, ни пылкостью привязанности. Напротив, она знала всему меру и время, и даже раз, когда Николай Николаевич, бывши женихом, стал чересчур нежно целовать молодую красавицу, красавица тихо отвела его руки и не без хладнокровия заметила:
— Перестаньте, Николай Николаевич. Теперь не следует. Подождите, после свадьбы. Да и пора чай разливать, — прибавила она, вставая.
И мерной походкой пошла в столовую разлизать чай; никому не забыла положить столько сахару, сколько кто любит, аккуратно поставила перед Николаем Николаевичем густые сливки и домашние сухари, и при всем этом ее белая рука ни разу не дрогнула. Только румянец несколько ярче горел на щеках; но серые глаза, по обыкновению, глядели строго, сжатые губы все-таки не хотели разжаться, и каким-то холодом веяло от этого красивого лица, точно перед вами было изящное мраморное изваяние.