— А ты по-своему, да… — Федя вовремя остановился.
— Уж и споры… Есть из чего, — вступилась, громко смеясь, Ленорм, раскрывая книгу. — Давайте-ка лучше читать.
— Ты, Оля, не сердись, — ласково заговорил Федя минуту спустя, — но разве можно судить так скоро о человеке?..
— Я, милый мой, не сержусь… Я и не сужу… я только высказываю свое первое впечатление…
— Ты не сердишься? Так поцелуемся, — промолвил Федя, подбегая к сестре.
Брат и сестра звонко поцеловались.
— Ну, мир заключен, значит, можно начинать!.. — промолвила гувернантка и стала читать…
Настасья Дмитриевна плохо одолевала Маколея. Ее занимали больше мысли о новом лице… Что это за человек? Не ошибся ли Николай в выборе?.. Будет ли он хорошим наставником Феди?.. Не испортит ли он мальчика?
Как нарочно в это самое время ей подвернулась мысль о Крутовском, и она с сердцем отодвинула книгу. «Господи, какие злые есть между ними!» — шепнула она, и в сердце ее почему-то стало закрадываться сомнение относительно Черемисова.
Черемисов ушел наверх и заперся. Он пролежал на диване, пока не прозвонил колокол.
XVII
Сегодня ровно месяц, любезный дружище Василий, — лисал Глеб к своему приятелю, — как я пребываю у моих англичан Стрекаловых, занимаюсь с отроком, отчасти с молодой мисс. Признаюсь, все это время я таки порядочно хандрил, валялся на диване, бессмысленно глядя в потолок, и роптал на судьбу, толкнувшую меня в этот благовоспитанный дом, где даже лакеи накрахмалены и говорят в умеренно-либеральном тоне… Хандра моя, впрочем, по обыкновению, продолжалась недолго; несколько дней тому назад я пошел на завод вместе с Стрекаловым и…
Смейся, смейся, брат, из своего неприютного далека, куда тебя забросила судьба, но мне не переделать своего характера, горбатого могила исправит… Ведь, кажется, как ты говорил, давно бы пора нашему брату, прохвосту, поджать хвост и издали, забившись в норку, вдоволь любоваться тем интересным зрелищем, которое представляет чреватое событиями наше время… А если не любоваться, то злиться (как ты и делаешь) и показывать кукиши из кармана под опаской самому не превратиться в кукиш, который потом опишут наши знаменитые романисты на посмешище старым и малым. Опытом, горьким опытом познали мы с тобой, дружище, что на этом пиршестве, где каждый норовит на самом законном основании урвать самый вкусный кусок, надо присутствовать с лицом веселым, имея вид самый беззаботный, в противном случае…
К чему доказывать?.. Точно и ты, и я, и многие другие не чувствуют этого своими боками…
И вот — смейся, коли можешь, — я опять сунул свой нос туда, где меня не спрашивают, и чувствую, что во мне жизнь бьет ключом… Опять, как говаривал твой почтенный дядюшка Павел Петрович, «я забрал себе в голову идею» и снова начинаю чувствовать, что не в моей натуре, как свинье, валяться на диване и бесплодно огрызаться… Если бы твой дядюшка прочитал эти строки, то немедленно бы сказал: «На цепуру его!..» Странно, кажется! Ведь твой дядя, в сущности, не злой человек, а скорее добрый, — поди ж! — а искренно убежден, что человеку, у которого нет чина, нет капиталов, и который не подает надежды урвать концессию и вообще не отличается способностью «урывать», — единственное место «быть на цепуре». «Или урывай, или на цепуру!» — такова дилемма, на разные лады повторяемая почтенным твоим дядей…
А ведь жить, дружище, хочется… Помнишь, какие, бывало, планы занимали нас с тобой и какие мы были тогда юные и добродетельные герои… Бывало, с неба звезды хватали, горы выворачивали… прибавь — в мечтах, а на деле чуть было… Умолчу, а то ты, пожалуй, осердишься и не скоро ответишь…
Знаешь ли что, испытал ли ты то унизительное, скверное чувство, когда размышлял об этих, в сущности невинных, выворачиваниях горы? Эта гора, в переводе на простой язык, какая-нибудь школа, чтение, желание помочь людям… принимала в глазах твоего дяди такой ужасный вид, что он недаром грозил нам «проклятием всех здравомыслящих людей». И его предсказание начинает сбываться… Времена наступили такие, когда здравомыслящие — иногда очень добрые люди — проклинают и, торжествуя по всем углам и закоулкам, с какой-то дикой бессознательной злостью кричат: «Ату, ату его!»
Не знаю, как действует этот крик на тебя… На меня он действует возбудительно… Я чувствую прилив злости и смириться не могу…
Однако к делу.
Пошли мы со Стрекаловым на завод. Дорогой он мне рассказывал о своих предположениях относительно увеличения доходов, об администрации завода, о системе штрафов (система эта доведена им до виртуозного совершенства) и вообще пустился со мной в откровенности. Не дивись! Я, как кажется, нравлюсь моему англичанину, вероятно за то, что мало говорю.