— Читал! — не без досады сказал Николай Николаевич, желая отойти.
— Ведь это такая наглая ложь, что просто досадно. Вы не знаете, кто автор?
— Не знаю.
— Говорят, Крутовской.
— А бог с ним! — проговорил Стрекалов, отходя далее взбешенный и раздосадованный.
«Небось проняло!» — смеялся Колосов, подхватывая под руку одного знакомого, которому и не замедлил рассказать о том, как Стрекалова описали.
— И стоит! — добавил Александр Андреевич. — Ведь это такой, я вам скажу, мошенник! — говорил по секрету Колосов. — Такой пройдоха…
Николай Николаевич спешил уйти с бульвара. Ему казалось, что все «читали этот пасквиль» и все радуются тому, что нашелся «негодяй, осмеливающийся оклеветать честного человека». И Николай Николаевич не ошибался: грязнопольцы радовались не потому, что злорадствовали (они и сами были не без пушка на рыльце), а просто от скуки.
Стрекалов решился сейчас же ехать к «подлому пасквилянту».
— Дома господин Крутовской? — спросил он не без некоторого волнения у кухарки, подойдя к двери маленького серенького домика.
— Дома-с. Да вы идите прямо.
Николай Николаевич вошел и встретился с Людмилой Николаевной. Он вежливо поклонился и спросил:
— Господина Крутовского можно видеть?..
— Володя! — крикнула Людмила Николаевна в дверь и сама ушла, ласково промолвив: «Садитесь, пожалуйста».
Крутовской вошел и, увидев ненавистного ему «буржуа» у себя, почувствовал некоторое приятное чувство, щекотавшее его самолюбие. Он поклонился Стрекалову и спросил:
— Что вам угодно?
— Мы можем поговорить одни? — сказал Стрекалов, оглядывая своего собеседника.
— Отчего ж не можем? Можем, господин Стрекалов. Пожалуйте сюда — это мой кабинет, — заметил Крутовской, показывая на дырявый стул в своей узенькой комнате, слишком смело названной им кабинетом.
— Извините меня, господин Крутовской, — начал Стрекалов, усевшись, — если я позволю себе задать один вопрос: вы автор последней корреспонденции?
— Я! — не без самодовольства ответил Крутовской.
«Скотина!» — подумал Стрекалов и возымел сильное желание придушить «эту маленькую, тщедушную фигурку с змеиными глазками». — «Еще хвастается!»
— Вот видите ли что, господин Крутовской. Я, конечно, не смею винить вас в том, что вы, не зная меня, вошли в личную оценку моих поступков и даже намерений — это дело, конечно, ваше; но я позволил себе приехать к вам, чтобы объяснить, что дело это не совсем так было, как вы изволили описать…
— А как же было дело? — спросил Крутовской.
— Если вам будет угодно, для разъяснения истины, которая для меня дороже всего, я могу вам доставить самые подробные сведения. Я — людей не обманывал, как вы изволили выразиться в статье. Я заключил с ними условия, быть может, и стеснительные для них — хотя лично я в этом и сомневаюсь, — но, во всяком случае, они знали, что делали, когда подписывали контракт…
— Но что же вам угодно?.. — нетерпеливо сказал Крутовской.
— Я позволю себе вас просить восстановить только истинный смысл факта… Вы бы этим крайне меня обязали и поступили бы согласно справедливости!.. — ласково говорил Стрекалов.
«Ну, как я ему предложу денег? — думал Николай Николаевич. — Очевидно — невозможно!»
— По моему мнению, господин Стрекалов, вы лучше всего сделаете, если ответите на статью и сами восстановите смысл факта. Предположим, что я, быть может, и ошибся, вы докажете мою ошибку, и делу конец…
— Я так занят… и если б вы могли взять на себя это дело, то поверьте, господин Крутовской, что я не остался бы неблагодарным…
— То есть как же это, господин Стрекалов? — почти крикнул Крутовской, сверкая своими маленькими глазенками.
— Я бы вам был обязан, как человеку, восстановившему факт в истинном его виде…
— Нет уж… восстановляйте его сами, господин Стрекалов, а я не буду!
Стрекалов ни слова не сказал, встал и уехал.
— О подлецы! — шептал он. — И гордость какая… гонор! Сидит себе, точно у него двести тысяч в кармане!
Делать было нечего; мысль о подкупе пришлось оставить и возложить надежды на то, что о гнусном пасквиле скоро забудут. И правда, через неделю в Грязнополье забыли о статье, но Николай Николаевич не забывал об ее авторе. Он не мог хладнокровно слышать фамилию Крутовского, этого «подлого пасквилянта».