На лекции, прочитанной не без таланта наставником сына г. Стрекалова, мы заметили многих лиц нашего лучшего общества, от души сочувствующих благому начинанию. Дай бог побольше таких деятелей, не забывающих меньшого брата! Заслуги подобных людей, — говорим это прямо, без страха обвинения в пристрастии, — говорят очень громко и, конечно, должны заслуживать общественной благодарности; в руках у таких людей каждое дело, — будь это земское, частное или служебное дело, — всегда будет плодотворно… Мы слышали из верных источников, что чтения эти будут продолжаться… Дай бог им всякого успеха.
А между тем находятся какие-то литературные проходимцы, для которых совесть и честь — жалкие слова, которые рады бросить в честных людей грязью и, прикрываясь анонимом, печатать (мы только удивляемся почтенной редакции „Петербургского глашатая“!) самые неблаговидные клеветы о людях, до нравственной чистоты которых этим пасквилянтам так же далеко, как до солнца. Впрочем, презрение — единственное наказание, достойное этих наемных писак. Полагаем, не лишнее будет сказать, что в городе носятся слухи, будто H. H. Стрекалов получит концессию на Грязнополье-Бакшевскую линию. От души желаем, чтобы слух этот оправдался…»
— Ну что, каково? — спрашивал редактор «Вестника», Иван Иванович Кашкадамов, высокий, сухощавый человек лет тридцати пяти, прочитывая вышеизложенные строки своему сотруднику, несколько выпившему, рыжеватому человеку с красноватым носом.
— Ничего себе, живет…
— С пафосом?..
— Припущено-таки.
— Чай, Крутовской озлится?
— Отжарит же он вас, Иван Иванович, помяните мое слово.
— Так я его и боюсь… Наплевать мне…
— Ну, это мы посмотрим. У него ведь талант… «Глашатай» — не провинциальная газета; недаром же она его печатает…
— Никакого таланта нет… одна хлесткость.
— Хлесткость? — засмеялся «красный нос». — Дудки!.. Напишите-ка вы так…
— Вы вечно придираетесь. Напишите, напишите… Сами знаете, каково в Грязнополье писать.
— То-то… Послушайте, Иван Иванович, сколько вы хотите стянуть со Стрекалова? — вдруг спросил «красный нос»…
— Господин Мурьянов, это личности!
— Полно, Кашкадамушка, дурака-то корчить!.. Полно, дружище… Лучше дай-ка мне пять рублей в счет твоего или моего долга. Туда же — личности!.. Уж не гражданские ли герои? Свиньи мы, вот что!.. Ну, ты вези свое произведение, — ведь знаю, сам повезешь! — а мне пять рублей или жизнь! — театрально сложив руки, продекламировал Мурьянов.
— В трактир?
— А то куда же?
— Загубите вы свой талант, Мурьянов, загубите! — внушительно заметил редактор.
— Есть что губить! ну, живо, пять рублей, и я иду… Туда же личности у таких поросят, как мы с тобой!.. Горе ты богатырь, Кашкадамушка, и никогда тебе великим подлецом не сделаться, — а почему? таланта нет…
«Красный нос» засмеялся и, взяв пять рублей, дружелюбно простился с редактором.
— Погибший! — прошептал Кашкадамов вслед за Мурьяновым. — Когда пьян — беда! И терпи все от него! Без него — что моя газета? Эх, тяжела ты, шапка журналиста! — промолвил он, надевая фрак.
Хотя Стрекалов очень хорошо был убежден, что Иван Иванович Кашкадамов «такая шельма, которая не затруднится завтра же отречься от того, что написал сегодня», тем не менее грубая лесть статьи его тронула, а то место, где намекалось на Крутовского, даже очень понравилось.
— Спасибо за статью, Иван Иванович, — заговорил Стрекалов, сидя с Кашкадамовым в кабинете, — но не чересчур ли вы хвалите меня?
Редактор взглянул на Стрекалова, и его неглупые глаза улыбнулись.
— Таких людей, как вы, нужно указывать обществу… Пора нам проснуться — пора! — Кашкадамов взмахнул рукой и начинал горячиться. — Я только намекал, а мне следовало прямо сказать: вот, слепые, кто должен быть председателем управы… Но я не мог, я только намекнул, вы заметили: «Всякое дело — будь это земское…» Поймут-с…
Даже Стрекалову стало совестно от этой наглой лести, излагаемой наглым языком.
«Какой же ты, однако, мерзавец!» — подумал он и заметил «этому мерзавцу»:
— Мне остается только благодарить вас за лестное мнение…
— Я, Николай Николаевич, всегда с удовольствием готов белое называть белым, а черное черным… Это святая наша обязанность!.. Одна беда… Вы понимаете, я говорю о нашей публике. Никакой поддержки не оказывает! — с горечью заметил Кашкадамов.
«До кошелька добирается!» — подумал про себя Стрекалов.