— Я жду ответа?
Глеб молча пощипывал бороду.
— Придется спросить его у старцев?..
— Вернее, что так!..
— Спасибо за откровенность. Люблю это; по крайней мере начистоту дело… честно! — холодно заметила девушка и умолкла.
— Пойдемте-ка по домам… Руки не надо… Впрочем, постойте, не сердитесь, я вас еще раз поцелую.
Она быстро прикоснулась горячими губами к его лбу. Глеб поцеловал ее руку.
Вдруг в беседке что-то шелохнулось, и точно тень промелькнула в кустах. Ленорм быстро схватила руку Глеба и испуганно к нему прижалась. Глеб повернул голову и окликнул. Никого не было. Они тихо прошли аллею и молча разошлись. Ленорм поднялась к себе в комнату взволнованная… лицо ее было белей полотна, на глазах дрожали слезы. Она быстро разделась, бросилась в постель и разразилась истерическими рыданиями…
Ольга тоже не спала. Она только что вернулась другой дорогой из сада, где невольно подслушала чужую тайну. Ей почему-то было досадно на Ленорм и на Глеба. Ее строгое лицо было бледнее обыкновенного, и серые ее глаза глядели как-то грустно, задумчиво. Молодая девушка вошла в свою спальню, тихо распустила перед зеркалом свои длинные косы и так просидела несколько времени. Потом медленно поднялась, подошла к столу, вынула из потаенного ящика книжку в бархатном переплете, отомкнула ее ключиком, висевшим на шее вместе с золотым крестом, и села писать свой дневник, который она держала в большой тайне от всех… Никто не знал, что эта странная девушка, обыкновенно молчаливая, одной бумаге поверяет свои думы, сомнения и девические тайны…
Она писала долго, спрятала дневник и облокотилась на стол. Тихие слезы лились из ее задумчивых глаз. Она их не вытирала.
Девушке было жутко. Она встала и медленно опустилась на колени перед образом. О чем она молилась? Впрочем, молитва не успокоила ее, и она легла в постель, тихо, как дитя, всхлипывая.
Наутро, когда обе девушки встретились, они обе почему-то покраснели и как-то сухо поздоровались.
XXIV
Александр Андреевич Колосов не потерял даром месяца. Он хлопотал где только мог, стараясь залучить на свою сторону всякого грязнопольца, не без гордости называя себя «избирателем». С грязнопольскими либералами Колосов был либерал; вместе с ними он мягко, нежно, с оттенком меланхолии журил администрацию и грязнопольский институт городовых; жаловался на неимение водопроводов, газа и Грязнопольско-Бакшеевской линии, по которой Грязнопольская губерния снабжала бы столицы арбузами и дынями; поощрял школы, сыроварение и добрую нравственность и даже при слове «классическое образование» как-то иронически улыбался и значительно покачивал головой. С славянофилами (были и такие) Александр Андреевич декламировал Хомякова, распинался за Аксакова и в дружеской беседе нараспашку пил за «просветление народного самосознания» и проклинал немцев и гнилой Запад; с большинством же грязнопольских помещиков Александр Андреевич разыгрывал роль завзятого крепостника и в самом азартном кружке «белых» Александр Андреевич с таинственностью итальянского карбонария читал «меморий» одного «замечательного господина, дворянина из Тамбова», в котором самыми ужасными красками было изображено положение государства, и если б в конце мемория не предлагалось «радикального поворота» при помощи «созыва со всей империи благородных дворян русских, заявивших себя и в двенадцатом году», то, по мнению мемория, бедному отечеству грозила бы страшная участь Содома. Меморий этот, устрашивший даже редакцию «Вести», ходил в то время по рукам в рукописи, и Александр Андреевич произвел большой эффект, ознакомив с этим творением грязнопольских патрициев. И речь его была иная, чем с либералами: с теми он был мягок и нежен; тут он гремел и требовал, так что становилось даже страшно. С одними бородатыми негоциантами Александр Андреевич никак не мог сладить. Хотя он и жаловался, что «колокол в соборе мал» и что «не мешало бы ходатайствовать об открытии кабаков до обедни», тем не менее дело его у господ купцов не выгорало. Они своими боками знали доброту Александра Андреевича, и хотя крякали и соглашались, что «колокол в соборе мал», но тем не менее помнили о привычке Колосова чересчур фамильярно относиться к кредиту… После объяснения с мужем Надежда Алексеевна несколько побледнела, похудела и стала задумчивей… Она успела обдумать свое положение и разъяснила Айканову взгляд мужа на их отношения. Айканов вспылил и находил, что это «гнусно», что «надо все кончить».
— Или я, или он! — твердил молодой человек.
— Ты, ты, мой милый! — страстным шепотом отвечала Надежда Алексеевна, ласкаясь к Айканову.