— Ну, моя миленькая, поцелуй меня!
Бедняга испугалась, увидев близко блестящие глаза старого развратника.
— Ну, позволь, позволь… верно, уж имеешь любовника? Кто этот счастливец, кто?
— Нет, граф, не имею. Что вам угодно, граф?
— Что мне угодно, моя милая? — прошептал старик, выставляя в сладкой улыбке ряд вставных зубов. — А вот подойди поближе, подойди, не бойся…
Наумова не двигалась с места, стоя шагах в пяти от сидевшего в кресле старика. Граф пристально посмотрел на молодую девушку, кряхтя поднялся с места и, приблизившись, протянул свои объятия.
Наумова отскочила назад, взялась за ручку двери и крикнула:
— Граф, я закричу! Я громко закричу, граф! Что вам угодно? зачем вы требовали меня?
— Ну, ну, — растерялся старик, — не надо, не надо. Я думал, что ты снизойдешь к старику, утешишь его… А ты?.. Ишь какая недотрога! Ступай, ступай! Мне такие не нравятся… Я звал тебя, чтобы поговорить с тобой о прибавке жалованья, а ты кричать собралась… Ступай, ступай!..
С радостью выбежала Наумова из этого кабинета, откуда нередко ниспадали милости на более сговорчивых артисток. Когда вечером в театре узнали, что Надю требовал старик, то все поздравляли ее:
— Сколько получила прибавки?.. сколько разовых?
— Нет, нет… я ничего не получила и ничего не просила!
— Лжешь… Зачем же тебя требовал граф? — ухмылялись товарки.
— Требовал, но я убежала от этого подлеца!..
— Глупая! — шептали артистки. — Теперь наплачешься!.. Ты, верно, испугалась?.. Чего, дурочка, боялась? Поцеловала бы только… он совсем старик, только охотник целоваться… Что за беда от этого?..
После памятной аудиенции Наумова стала реже играть. Граф как-то заметил, что Наумова плохо играет, и посоветовал не давать ей ролей; помощник его тоже нашел, что «Наумова дурно играет», но позволил себе заметить, что ее любит публика.
— Публика? Что вы мне публику тычете? — рассердился граф. — Тут надо сообразоваться со мной, а не с публикой.
Надежде Алексеевне пришлось бы плохо, если бы одно важное лицо, заехавшее как-то в театр, не спросило:
— Отчего я Наумовой не вижу?..
Благодаря этому случайному вопросу роли Наумовой были возвращены, хотя прибавки ей все-таки не дали.
Из числа многих поклонников Надежды Алексеевны особенно отличался ухаживанием Александр Андреевич Колосов, в то время блестящий молодой кавалерист, постоянно сидевший в первом ряду во время спектаклей, в которых участвовала молодая актриса. Ухаживанье его было долгое и деликатное; он каждый раз стоял у театрального подъезда, был чрезвычайно внимателен и ни разу не позволял себе ни одной оскорбительной любезности. Напротив: однажды, когда один из его товарищей сказал Надежде Алексеевне какую-то пошлость, Колосов немедленно вступился за девушку, и чуть было не произошла дуэль; так по крайней мере говорили в то время, и слухи эти, конечно, дошли и до Надежды Алексеевны. Дуэль, впрочем, не состоялась, так как оскорбивший девушку просил извинения. Надежда Алексеевна заметила своего рыцаря и изредка дарила его взглядами, от которых душа кавалериста уходила в пятки, и Колосов влюблялся все более и более. Но Александр Андреевич все еще не мог попасть в дом к Наумовым; даже на первую просьбу его приехать к Надежде Алексеевне с визитом ему отвечали отрицательно. Это, конечно, еще более подзадорило молодого человека, и он дал себе слово добиться позволения бывать у нее.
Месяца два спустя после первой просьбы, Колосов как-то встретил Надежду Алексеевну на улице; он подошел к ней и снова просил позволения бывать у нее.
— К чему? — усмехнулась Надежда Алексеевна.
— И вы еще спрашиваете, Надежда Алексеевна? Стыдно вам, — проговорил мягким, нежным голосом Александр Андреевич, робко взглядывая на девушку.
— Я знаю, вы ухаживаете за мной, мосье Колосов, но ведь за мной многие ухаживают! Что же из этого?
— Не говорите таким тоном… Я не ухаживаю, я…
— Вы все шутите!.. — перебила девушка.
Тогда Колосов заговорил о своей любви. Он говорил страстно, нежно, увлекательно. Он ничего не ждал, только просил одного: не отталкивать его.
Наумова слушала это признание молча, прикрыв длинными ресницами опущенные глаза, и, когда Колосов кончил, вскинула их на него и сказала:
— Верю, но я вас не люблю! Сделайте так, чтобы я вас полюбила, и тогда…
Она не докончила и, оставив Колосова на улице, скрылась в подъезде.
Прошел год. Молодая девушка стала больше обращать внимания на своего влюбленного рыцаря и, заметив его трогательное постоянство, пригласила его бывать у нее. Колосов стал каждый день ездить к Наумовой и держал себя там удивительно скромно: он очень робко говорил о своей привязанности, не требуя ответа, и просиживал вечера, рассказывая анекдоты и играя в дурачки с Лизаветой Петровной. Уходя, он просил позволения быть в следующий день; обыкновенно ему его давали, и он уходил веселый. Даже Лизавета Петровна, при всей своей недоверчивости, успела полюбить Колосова и нередко говаривала дочери: