После этого события Илиодор Федорович стал весьма признателен Колосову, и бывшие между ними недоразумения рассеялись как дым.
Так-то, не без препятствий, не без бурь дожил Александр Андреевич до настоящего; жизнь его была полна уроков, и он пользовался ими. Недавно, перед тем как начал Колосов хлопотать о председательстве в управе, он ездил в Петербург и заикнулся было о «высоком посте», но там ему сказали: «Молод, послужи-ка еще», — и Колосов вернулся в Грязнополье, готовый еще послужить…
XXX
Лампадов закатился на целую неделю и, несмотря ни на какие увещания матери, не переставал пьянствовать. С утра, опохмелившись, уходил он из дома и к обеду возвращался совсем готовый; мать укладывала его спать, поила огуречным рассолом и ругала его всяческими ругательствами, пока не убеждалась, что ее брань ему, что стене горох. Наконец, на седьмой день, он отрезвел, и когда мать стала стращать его, что предводитель наконец потеряет терпение и выгонит пьяницу со службы, Иван Петрович, обыкновенно робкий и безответный перед матерью, теперь напустил на себя отважный вид и, охорашиваясь, сказал:
— Это еще мы, маменька, посмотрим!
— Чего смотреть-то? Станет он на тебя, на дурака пьяного, смотреть?
— Вы, маменька, потише… Этакие дураки всем дворянством орудуют, а вы: дураки!.. Потише, маменька! — хорохорился Иван Петрович.
Старуха от удивления при этих речах крестилась и отплевывалась.
— Да ты, любезный, спятил, что ли?
— Нет, маменька, я не спятил, а он у меня, маменька, вот где! — не унимался Лампадов, сжимая свой кулак и показывая, что Колосов у него там спрятан. — Одно слово скажу, и предводителя в тартарары… Слышали это?..
Старуха в самом деле начинала думать, что бедный ее сын рехнулся.
— Я молчал, долго молчал и буду молчать, но только ежели ты хочешь бедному человеку в душу залезть и душу продать дьяволу, тогда слуга покорный… Шалишь, ваше превосходительство! Дудки!..
— Ваня, Иван Петрович! Да господь с тобой, что ты это несообразное говоришь… ну где тебе, бедненькому, предводителя осилить?.. Усни опять, еще не выспался!..
— Нет, маменька!.. Конечно, я назюзился, но только теперь в твердой памяти, а вы лучше вот что скажите: могу я понравиться девице?..
— Это еще какие новости?
— А такие! Пойдет за меня портниха Фенечка замуж?
— Да проспись ты лучше, Иван Петрович, а то болтаешь как очумелый… Нашел — портниху!.. Глупый! За тебя лучше кто пойдет, с приданым…
— Не надо мне лучше!.. Впрочем, и портниха не пойдет… Любовь!.. — как-то кисло прибавил Лампадов. — Н-н-н-нет! Его превосходительство ошибутся… Шалишь, друг!..
Иван Петрович до того расходился, что даже стал кричать и стучать по столу кулаками. В это время пришел от Колосова слуга и принес записку, в которой Колосов снова напоминал об «известном деле». Лампадов прочел записку, хватил сразу рюмки три водки, оделся и вышел из дому.
Сперва он было думал отыскать прямо Крутовского и просить поместить в сатиру своего покровителя, но потом почему-то раздумал и повернул к слободке, по дороге к Галкину переулку, где жил портной Кошельков. Несколько побледневший от недели запоя, Иван Петрович быстро шагал по улице, придумывая самые различные планы, чтобы спасти Фенечку от ожидавшей ее участи. На «сатиру» он хотя и надеялся, но мало. Сказать отцу? Пьяный человек только обрадуется! «Эх, кабы да деньги были! — вслух пожалел Иван Петрович. — Пусть бы жила и вспоминала Ивана Петровича!» Храбрость Лампадова, выказываемая им при матери, прошла после полученной записки, и он очень хорошо чувствовал, что не ему, маленькому человеку, сталкиваться с Александром Андреевичем….
Лампадов пришел в слободку и остановился перед невзрачным домиком, над воротами которого была прибита полинялая от дождя небольшая вывеска: «Портной Андрон Кошельков из Санкт-Петербурха». Иван Петрович через калитку вошел в грязный дворик, потом повернул в маленький проулок, образовавшийся двумя нагнувшимися друг к другу ветхими флигельками, и не без некоторого волнения отворил двери одного из них, предварительно оправив свои рыжеватые волосы. Очутившись в теплых вонючих сенцах, Иван Петрович ощупью нашел дверную ручку и вошел в мастерскую. Это была небольшая низкая комната о двух окнах, в которой работали четверо мастеровых, сидевших с поджатыми ногами на нарах. Несмотря на отворенные окна, в мастерской было смрадно и душно.