— То у вас, в Пруссии, а то в России! — почему-то вдруг осердился Николай Николаевич.
— Это, конечно, не мое дело, но я только с вашего позволения доложил вам…
Карл Карлыч встал.
— Приказаний не изволите дать?
— Нет. Завтра я сам у вас буду.
«И черт меня сунул просить тогда об этих чтениях. Со всех сторон о них говорят. Один Черемисов ни слова, точно чтений и нет. Верно, впрочем, немец приврал. Не любит он Черемисова».
Он подумал о Черемисове и сознался, что до сих пор не мог себе дать ясного отчета, что это за человек.
Когда пришла Настасья Дмитриевна, Стрекалов не прямо приступил к вопросу, его занимавшему; он прежде поговорил о посторонних вещах и только, спустя четверть часа, будто мимоходом обронил:
— Речинский сегодня был, Настенька?
— Нет… А что?
— Так…
— Он стал реже бывать.
— Не заметил… Отчего?
— Об этом надо спросить у Ольги, — полузагадочно ответила Настасья Дмитриевна.
— А не у Речинского?
— Вряд ли… Ольга что-то последнее время нелюбезна с ним. Я ее спрашивала: что это значит? — молчит!
— Тебе это кажется, мой друг, что она не любезна. Речинский любит Ольгу, и если бы…
— Ты думаешь, я не молю об этом бога?
— Они были бы счастливы? — допрашивал Стрекалов.
— Я думаю. Он такой порядочный человек и, наверное, любит Ольгу.
— А Ольга?
— Ольга? — переспросила мать, на секунду останавливаясь в раздумье. — Я уверена, Николай, она сумеет исполнить свой долг, как я! — проговорила с гордостью Настасья Дмитриевна. — Если она пока не влюблена, если она выйдет замуж без сумасшедшей страсти… что ж? Бог с ней, со страстью! Страсть к добру не ведет. Разумная привязанность лучше.
— Ты думаешь, зная Ольгу?
— Уверена! — категорически отчеканила мать, вспомнив о том, как она сама выходила замуж.
Оба замолчали. Оба задумались. Ни отец, ни мать не промолвились, почему и тому и другому так хотелось этой свадьбы.
— Я давно собиралась поговорить с тобой, мой друг, об этом. Времени терять нечего; надо сблизить молодых людей и убедить Ольгу.
— Ты разве думаешь, она не согласится?
— Не то… Она согласится, но только…
— Против воли… ты это хочешь сказать, Настенька? — порывисто спрашивал Стрекалов.
— Бог знает что у нее на душе. Ольга последнее время стала скрытна, всегда одна за книгами у себя в комнате, ко мне не ласкается, как прежде…
— Ты что-нибудь подозреваешь?
— Бог с тобой! В чем подозревать Олю?
— Черемисов близок с ней? — неожиданно спросил отец с каким-то странным, необъяснимым волнением, мгновенно охватившим все его существо.
— Что ты, что ты? — Настасья Дмитриевна даже перекрестилась. — Избави этого, боже!
— То-то! — вздохнул легко Стрекалов. — С чего это ко мне шальная мысль забрела!
— Твой Черемисов сфинкс. Молчит все. Он и с Федей не особенно, кажется, близок, хотя Федя и любит его. Воля твоя, не люблю я твоего Черемисова.
— За что? За его молчаливость, Настенька?
— Бог знает что он за человек! — вздохнула Стре-калова. — Сердце говорит мне, Николай, не друг он нашему семейству. Не верю я ему, не верь и ты… Сердца в нем мало. Я давно наблюдаю за Федей, и стало казаться мне, что не тот стал Федя, что был прежде.
— Факты, Настенька, факты!
— Их нет. Он увертлив и хитер, твой Черемисов! Я только чувствую, что Федя не тот. Холодней ко мне стал, подчас странные идеи высказывает, сам себе постель стелет, говорит, стыдно заставлять другого. Это чье влияние?
— Ну, это еще не беда… К порядку приучается.
— Не то, мой друг, не то…
— Ты, Настенька, предубеждена против Черемисова.
— Не нравится он мне и эти его лекции на заводе, из-за которых бог знает что на тебя выдумают.
— То кровь кипит, то сил избыток! — усмехнулся Стрекалов. — Впрочем, они скоро прекратятся… Бог с ними!
— Давно бы пора… Говорят, он там на заводе любовь приобрел… Какие-то артели устраивает… Не твоя польза у него на уме, верь мне!
— Да у меня-то она! Я пятьдесят лет на свете живу, и не меня провести какому-нибудь молокососу. Так ты думаешь, влияние его на Федю скверное?
— Дай бог, чтобы я ошибалась! — вздохнула Настасья Дмитриевна.
Хотя осязательных фактов и не было, но в сердце Стрекалова заронилось сомнение: «Странный он человек, очень странный!»