Федя пошел вперед, а Черемисов пошел рядом с француженкой.
Она оживленно заговорила:
— Мы сегодня в суде были, Черемисов!
— Ах, я и забыл вам сказать, — перебил Федя, — и я был… Ужасно!
— Скверное впечатление… Судили одного какого-то бледного, худого молодого человека, — продолжала Ленорм, — и…
— Присудили в каторжную работу! Он убил человека!
— И Ольга Николаевна была? — спросил Глеб.
— К несчастию, и я была, Глеб Петрович, — полуобернувшись, заметила Ольга, — и вынесла тяжелое впечатление.
— Я просто, Глеб Петрович, чуть не заревел. Конечно, он убийца, но все-таки жаль.
— Напрасно жалеете, молодой человек. Таких людей нечего жалеть! — обратился Речинский.
— Их-то и жаль! — невольно вздохнула Ольга. Речинский искоса поглядел на нее и пожал плечами.
— Разумеется! — подхватил Федя.
— И я протестую против слов мосье Речинского! — крикнула Ленорм.
— Недостает только протеста господина Черемисова, чтобы окончательно решить, что убийца с целью грабежа не отверженец общества, а жертва социального положения. Не правда ли, господин Черемисов? — с нескрываемой насмешкой обратился Речинский.
Все вышли из лесу и полем шли к дому. Полная луна отлично освещала дорогу. Ольга и Федя с любопытством ожидали ответа Глеба.
— Совершеннейшая правда, господин Речинский! — сухо заметил Глеб.
— Я заранее знал ваш ответ.
— К чему же тогда вы спрашивали? — резко спросил Глеб.
Молодые люди смеряли друг друга глазами.
— Чтобы окончательно убедиться в своем предположении и поздравить молодого юношу, — он указал на Федю, — с такими взглядами…
— Они вам, конечно, не нравятся.
— Не особенно-с! — отчеканил Речинский и спросил Ольгу: — И вы, пожалуй, Ольга Николаевна, разделяете взгляд господина Черемисова?
— Вполне! — резко и громко заметила Ольга.
Речинский умолк и иронически улыбался, временами взглядывая на Ольгу. А Ольга, как нарочно, была так хороша при лунном освещении.
«Уж не увлеклась ли она этим неотесанным развивателем? — вдруг скользнула в голове Речинского мысль и заставила его невольно вздрогнуть. — Не может быть… нет… этого не может быть!»
И Леонид Васильевич с большой злобой взглянул на высокую здоровую фигуру Глеба, который совершенно спокойно о чем-то беседовал с Федей. Ольга внимательно слушала их разговор.
Когда подошли домой, Глеб раскланялся.
— А пить чай у нас не будете? — тихо спросила Ольга.
— Нет-с, не буду! — сказал Глеб.
«Экий мужик!» — подумал Леонид Васильевич.
Ольга была в каком-то задумчивом настроении, и Леонид Васильевич тоже. Это не укрылось от Стрекаловых, и они думали, что, пожалуй, было объяснение, и молодые люди натурально взволнованы.
— Хорошо ли гуляли, господа? — спрашивала Настасья Дмитриевна, присаживаясь к самовару.
— Очень, мама! — отвечала Ольга.
— И к концу поспорили! — кисло улыбнулся Речинский.
— Вот как… Из-за чего?
Ольга бросила на Речинского взгляд, полный ненависти. Мать поймала этот взгляд, и сердце ее сжалось тоской.
— Впрочем, не одна Ольга Николаевна спорила. Все были против меня.
— Дело становится более интересным, Леонид Васильевич! Кто ж все?
— Ольга Николаевна, mademoiselle Ленорм, Федя и господин Черемисов.
— Разве Глеб Петрович с вами гулял? — спросила Стрекалова.
— Мы под конец с ним встретились в лесу! — вставила Ленорм.
— И вы, конечно, разбили молодежь? — со смехом вставил Стрекалов.
— Не совсем! — иронически улыбнулся Речинский, — господин Черемисов был горячим адвокатом Ольги Николаевны.
— Не моим, а всех, Леонид Васильевич! — подсказала Ольга и почему-то смутилась.
Речинский очень мило, живо и не без юмора передал содержание разговора и не замечал, какое производил впечатление на отца и мать. И тот и другая слушали рассказ не без сердечной тоски. Отец боялся за сына, мать — за дочь.
— Это молодость в них говорит! — улыбался отец, когда Речинский кончил рассказ. — Молодость ведь неразумна, жизни не знает.
Вечер прошел как-то скучно. Николай Николаевич особенно пристально смотрел на Федю и несколько раз горячо его обнимал. Настасья Дмитриевна посматривала на Ольгу и, наконец, просила ее что-нибудь спеть. Речинский присоединился к ее просьбам.
— Нет, мама, не могу. Голова что-то болит.
У всех на душе было беспокойно, и Речинский уехал ранее обыкновенного.
Когда молодые люди простились с родителями, Стрекаловы пошли в кабинет и долго о чем-то разговаривали.