Александр Андреевич сухо кивнул головой на низкий поклон Ивана Петровича, который, выйдя из кабинета, даже перекрестился, что объяснение это кончилось так благополучно.
— Теперь Фенечка тю-тю! ищи ее! — прошептал Лампадов ухмыляясь.
Александр Андреевич долго еще ходил по кабинету. Потом подошел к столу, взял злополучный номер и снова стал читать, но вдруг как ужаленный вскочил с кресла, швырнул газету.
Он снова заходил быстрыми, нервными шагами.
«А что, если в самом деле вздумают нарядить следствие?» — при этой мысли Александр Андреевич побледнел. Впрочем, испуг его продолжался недолго; по губам снова скользнула знакомая улыбка…
— Что я за дурак сегодня! — шепнул он. — Ведь светлейший князь Вяткин за меня, и наконец из-за пасквилей следствий у нас не бывает… мы не в Англии. А главное, эти олухи сами подписали одобрение моим распоряжениям с суммами, и следовательно… — Он тихо свистнул. — Этакий дурак, этот Лампадов, однако… Увернулась девочка! Экземплярчик очень хороший был для Грязнополья!
Глаза Колосова снова невольно упали на газету, и он опять отвернулся.
— Ну-с, господин Крутовской, вы увидите, что значит под ноги мне попадаться… Раз вам сошло — другой не сойдет! — прошептал Александр Андреевич, зло улыбаясь, и захлопал в ладоши.
Явился Гриша.
— Надежда Алексеевна у себя?
— У себя-с.
— Никого нет?
— Господин Айканов! — проговорил Гриша, как-то странно глядя в глаза барину.
Колосов отвернулся и приказал закладывать карету.
Тихо подошел он к кабинету жены и, прежде чем войти, несколько раз кашлянул. Колосов очень хорошо увидел быстрое движение Айканова, отскочившего с дивана на кресло, и краску на лице Надежды Алексеевны, успевшей ловким взмахом руки поправить свою прическу, но не подал виду, что заметил что-нибудь, и, приблизившись, ласково поздоровался с Айкановым.
— Я помешал, господа, вашему спору, вероятно, — извините. Что, как ваша школа, Василий Васильевич? — присел Колосов около Айканова и потрепал его по коленке. — Хорошо идет?..
— Ничего себе! — проговорил Айканов вспыхивая.
— А Надя ретиво занимается? Вы ею довольны?
— Что это ты так интересуешься? — сухо заметила жена.
— Я, Надя, всегда полезным интересуюсь… Кстати, читала ты сегодня газеты?
— Читала.
— И «Курьер» читала?
— И «Курьер» читала.
— Не правда ли, интересен сегодняшний номер? Там твоего мужа, Надя, преостроумно бичуют! — шутил Колосов. — Вы изволили читать, Василий Васильевич?
— Читал.
— Бойко пишет этот начинающий литератор. Вы с Крутовским не знакомы, Василий Васильевич?
— Нет.
— Жаль, по перу видно — умница. Ты бы, Надя, с ним познакомилась, он, говорят, приятель Черемисова, и жена его прекраснейшая женщина… впрочем, ты ее знаешь…
— Знаю. Она действительно святая женщина.
— Быть может, и святая, не спорю, Надя; тем более, значит, стоит познакомиться с мужем святой.
Надежда Алексеевна пристально посмотрела на мужа и только что заметила, сколько злобы было в его глазах. Она поспешила отвернуться.
— Конечно, святым людям будет скучно с нами, грешниками, — тихо заметил Колосов, подчеркивая последнее слово, — но все-таки мы бы у них набрались святости и, быть может, избавились бы от пороков. Не так ли, Василий Васильевич? Однако что ж это я болтаю с вами… Уже четвертый час, а мне надо к губернатору, да и вам, я думаю, пора окончить начатый спор. До свидания. Так познакомься, Надя, со святыми. Познакомься… Это тебе не мешает, мой друг! — добавил самым ласковым голосом Александр Андреевич, уходя из кабинета…
— И они радуются! — проговорил он оо злобой. — Радуйтесь, радуйтесь… Каково потом будет!
Надежда Алексеевна несколько секунд сидела молча. Она что-то обдумывала и наконец торопливо заговорила:
— Узнайте, Айканов, адрес Крутовского и скажите ему, чтобы он был осторожней. Слова мужа — не к добру. Вы слышали, что он говорил, и заметили, какой он мягкий? Это значит, что он зол, а когда он зол, он не успокоится, пока не раздавит своего врага. Я его знаю. Поезжайте сейчас!
Айканов уехал. Надежда Алексеевна тихо закрыла лицо и вспомнила намеки мужа. Эти деликатные оскорбления глубоко задели несчастную женщину.
— Когда же все это кончится! — вдруг крикнула она и порывисто рванулась из комнаты. Она подсела к роялю и заиграла. Горькие жалобы вырвались из-под ее рук. Казалось, само горе жаловалось отчаянными звуками, то тихими, замирающими, нежными, то бурными, безнадежными. Долго продолжалась ее игра. Наконец она оборвала резким аккордом и, склонившись, тихо заплакала.