Тучи собирались и грозили разразиться грозой в этом степенном и приличном доме, где, казалось, никакая гроза не могла иметь места.
Однажды утром Федя, по обыкновению, занимался с Черемисовым. Настасьи Дмитриевны не было. Черемисов показывал какой-то физический опыт, но Федя, против обыкновения, слушал очень рассеянно и был что-то особенно задумчив.
— Что с вами, Федя, — нездоровится? — спросил Глеб.
— Нет… я здоров… Знаете ли, что мне все лезет в голову, Глеб Петрович? — сказал Федя, как-то странно глядя на Черемисова.
— А что?
— Отчего запретили вам читать на заводе?..
— Не хотят…
— А зачем не хотят? — с каким-то болезненным любопытством допрашивал мальчик. — Зачем?
— Зачем? — переспросил Глеб. — А вот зачем, — проговорил Глеб, кладя руку на плечо ученика. — Если все будут знать больше, то не так легко будет обманывать людей вроде того, как обманывал ваш управляющий немец… Ну, может быть, и вам пришлось бы жить несколько иначе…
— Бог с ней, с этой жизнью! — прошептал Федя.
— И счастие ваше, если вы, возмужавши, останетесь с таким же добрым сердцем и жить будете не для одного себя, но и для других. Благо вам, друг мой, если дорога ваша будет иная и если вы не зароете своих талантов в землю, а выйдете с ними на житейскую битву. И если падете — бог знает каково будет в ваше время, — то падете с честью и с сознанием, что послужили ближнему. Ведь лучше пасть, чем вредить другим? Так ли, друг мой?
Федя молчал.
— Учитесь, — благо судьба вам дала возможность учиться, — и тогда вы узнаете то, о чем теперь подсказывает вам горячее сердце. Узнаете, что жизнь только тогда хороша, когда и другим хорошо.
— Значит… значит… — с трудом проговорил мальчик, — отец мой…
— Оставьте отца. Он не виноват ни в чем. Вы будете больше виноваты, если потом станете таким же, как он. Его время было иное время!
— И все это богатство нажито трудами других?
Глеб глядел на Федю, ласково улыбаясь.
— Что ж вы не отвечаете?
— Что мне отвечать вам? Вы сами все узнаете, если останетесь тем же добрым и хорошим.
— Я останусь… Я буду лучше! — почти вскрикнул отрок, и глаза его блеонули… — Я не сложу рук и не стану пользоваться чужим… нет!
В этот миг по коридору раздались чьи-то торопливые шаги. Учитель и ученик переглянулись.
— Это отец! — шепнул Федя испуганно.
— Ну что ж?
— Вы не знаете… Ах, вы не знаете! — почти что закричал мальчик. — Они вас не любят, и теперь если отец слышал, что вы говорили, вас попросят уехать. А каково мне будет?
— Что делать, быть может, вы и правы: мне придется уехать.
— Нет, что вы, не уезжайте! Я вас так полюбил… — тихо прошептал Федя.
— Придется уехать — уеду. И без меня вы не пропадете; вам шестнадцать лет, учитесь только и помните, для чего вы учитесь, и, быть может, когда я буду стариком, а вы в цвете сил, я полюбуюсь вами и с гордостью скажу: вот он, мой ученик, он не зарыл своих талантов, не извратил своего сердца! Но главное: не унывайте, не падайте духом.
Мальчик горячо и искренно обнял Черемисова. Какое-то свежее, давно не испытанное чувство смягчило сердце Глеба, и он глядел на юношу с надеждой. Ему хотелось в нем видеть молодую, бодрую силу, которая будет иметь возможность послужить родине бодрее и лучше. И ему как-то верилось в эту минуту, и на сердце было хорошо. Сомнение не закрадывалось невольным, непрошеным гостем.
Николай Николаевич слышал этот разговор от слова до слова и отскочил как ужаленный. Он был бледен от горя и злости. Губы его дрожали, и резкие морщины собрались на лбу. Он пришел в кабинет, и тяжело опустился в кресло, и с час сидел неподвижно, устремив глаза в одну точку. Он переживал большое горе.
— Так вот он кто… вот какую змею отогрел. Он хочет оттолкнуть от меня сына, любимого моего Федю! Подлец! — прошептал он, и в глазах его блеснула глубокая ненависть.
Настасья Дмитриевна пришла звать его обедать и была поражена его видом, так он осунулся и изменился в несколько часов.
— Nicolas, голубчик, что с тобой? Что ты, здоров, Нике? — испуганно спрашивала Настасья Дмитриевна.
— Ничего, я здоров, все пройдет… Сегодня же вон этого мерзавца. Сегодня же! — вдруг стукнул Стрекалов по столу с такою силою, что Настасья Дмитриевна испугалась.
— Что? — побледнела она. — Что ты говоришь? У нее недостало духу спросить. Она не смела высказать того, что подумала об Ольге.