Гертлер продержался еще три дня. В ту же субботу, за несколько минут до обеда, Джонатан случайно заходит в комнату для занятий и видит, как бледный Пол стоит на коленях возле своего чемодана, окруженный прихлебателями Фендер Грина. Он укладывает бюст Ленина поверх одежды и бумаг.
— Проверь свои вещи, Бриджмен, — говорит Портер, более высокий из двух префектов; его жилетка и усы такие же, как у славного вожака. — Чтобы чертов жид, случаем, не стащил чего-нибудь.
Джонатан смотрит на Гертлера, тот пожимает плечами:
— Давай. Проверяй, если хочешь.
— Не будь идиотом.
У Гертлера красные глаза. Похоже, что он плакал.
— Твоя забота, — вставляет реплику Портер.
Мэннинг, стоя у окна, насмешливо хрюкает.
— Они говорят, что я украл пятифунтовую банкноту из бумажника Уоллера, — бормочет Гертлер.
— Мы ничего не говорим, — ухмыляется Мэннинг. — Мы нашли эту чертову штуку у тебя. Чертов вор.
— Что будет дальше?
— Все уже было. Бриггс везет меня на станцию на четырехчасовой поезд.
— Я пойду и поговорю с доктором Ноублом.
Гертлер кажется бесконечно усталым.
— Ничего хорошего из этого не выйдет, — говорит он.
Джонатан настаивает. Исполненный решимости, он отправляется к доктору Ноублу, но по дороге с ним что-то происходит. Он замедляет шаг. Может быть, думает он, это неразумно. Может быть, Гертлер наслаждается положением аутсайдера. Он носит свой коммунизм, как значок. У его семьи есть деньги, много денег. С ним наверняка ничего не случится плохого. Джонатан не хочет привлекать к себе внимание. Он должен смешаться с фоном и не высовывать голову без необходимости. Выждав какое-то время, он возвращается и говорит Гертлеру, что доктор Ноубл не передумал.
— Спасибо за попытку, Джонни, — говорит Гертлер. — Я этого не забуду.
Он дает Джонатану адрес своего отца, и Джонатан обещает писать, несмотря на то, что знает (и это знание поднимается в нем, как тошнота), что не напишет. Они расходятся в противоположных направлениях, он и Пол; один вырывается наружу, другой углубляется вовнутрь. В половине четвертого они стоят возле двуколки, пока Бриггс запрягает капризную старую лошадь.
— До свидания, — говорит Гертлер.
— Послушай, Пол… — начинает Джонатан. Он хочет рассказать ему о себе, дать ему хоть какую-то правду, с которой тот сможет уехать. Но это все слишком сложно, он не знает, с чего начать. — Удачи тебе, — неловко завершает Джонатан. Они жмут друг другу руки.
— Передай привет Оксфорду. Скажи, что я скоро приду и сожгу там все дотла.
С этими словами Пол Гертлер уезжает. Джонатан возвращается в кабинет и смотрит на освободившийся стол, полупустую книжную полку. Редко когда он чувствовал себя таким одиноким.
— Орхидеи, — говорит доктор Ноубл, — могут принимать различные формы.
Со времени исключения Гертлера прошла неделя, и он обматывает проволокой деревянный чурбан, чтобы сделать опору для нового эпифита.
— Кроме того, они могут казаться разными видами. Это отражено в их народных названиях, основанных, как это часто бывает, на воспринимаемом сходстве, связи между цветком и каким-то другим аспектом природы. К примеру, орхидея-голубка — Peristeria elata, тигровая орхидея — Odontoglossum grande, очаровательная японская орхидея, похожая на летящую птицу, различные «башмачки», и особенно — Aceras anthropophorum, чьи соцветия из мелких желтых цветков неизбежно напоминают нам о человеческом теле. Полагаю, даже больше, чем корень мандрагоры, хотя мне неизвестны предрассудки, которые сопровождали бы этот вид.
Джонатан передает ему секатор.
— С другой стороны, некоторые орхидеи — активные обманщики. Разновидности кориантеса заманивают насекомых притягательными сексуальными ароматами, запирают в себе и выпускают только тогда, когда те нагружены пыльцой. Цветок жестоко манипулирует желаниями маленькой мушки в собственных целях. Декадентская красота. А над всеми стоишь ты, мое золотце, так элегантно и так бессовестно.