Например, как сейчас: его губы чуть напряглись, а потом расслабились, — это означало, что он принял какое-то решение и не намеревался отступать от него.
— Как скажешь, — он внезапно поёжился и втянул голову в плечи, и только сейчас я заметил, что на нём не было куртки.
— Ты же замёрз, — я обеспокоенно подался вперёд. — Зачем вышел на крышу без верхней одежды, да ещё и проторчал тут, на ветру, так долго?
Фред тепло улыбнулся.
— Не представляешь, как мне приятна твоя забота, милый, — вымолвил он, раскачиваясь туда-сюда.
— Пожалуйста, перестань паясничать, — я нахмурился и указал в сторону двери, ведущей с крыши на лестницу. — Пошли уже, пока ты не подхватил воспаление лёгких.
Джонс усмехнулся, но послушно последовал за мной. Я же не сдержался и ворчливо выговорил ему за невнимание к своему здоровью.
— Сейчас середина октября; неужели ты не чувствуешь, что ветер уже не тёплый, а холодный, почти пронизывающий?
— Извини, мой прекрасный Масао, — ответил Джонс, широко улыбаясь и скача по ступеням. — Большое такого не повторится.
— Вот и славно, — подытожил я, проходя в коридор третьего этажа. — Тут мы с тобой расстанемся: мне нужно зайти за Кушей.
И я спешно направился к научному клубу, но почему-то никак не мог выбросить из головы это небольшое происшествие с американцем. Мне показалось, что кто-то из нас — либо он, либо я — сказал нечто важное, и я это упустил.
Впрочем, мысли об этом вскоре меня оставили: мы с Кушей вышли из помещения научного клуба и направились к лестнице: на втором этаже, в кабинете школьного совета, нас должен был ждать Аято.
Куша возбуждённо рассказывал мне о своём новом изобретении, о том, что оно в буквальном смысле раздвинет границу между мирами. Я слушал его, искренне стараясь вникнуть в то, что он говорил, и у меня даже частично получалось, но увы: его уровень был далёк от моего. Да, я отличался неплохим интеллектом и технической подкованностью, но с истинным гением я не мог сравниться.
Мы зашли за Аято и потом направились по домам, как самые обычные школьники.
До конца недели так ничего и не произошло; дни проходили спокойно и мирно, словно Юкина, Сато Кензабуро и иже с ними остались в какой-то иной реальности. Я проводил почти всё своё время с Кушей; иногда — несколько чаще, чем мне бы хотелось, — к нам присоединялся Фред, и в такие времена разговор шёл куда более оживлённый, чем я мог бы вынести. Иногда в речи Джонса прорезался акцент; как правило, это случалось либо когда он сильно волновался, либо когда очень увлекался разговором. Тогда из его манеры держать себя напрочь улетучивалось всё наносное, всё японское: он хватал собеседников за руки, называл всех по именам вместо фамилий, а иногда — даже вставлял в речь английские слова.
А ещё он больше не поднимал тему Инфо-чан и не пытался выяснить у меня детали её существования. С того самого памятного четверга я не встречал его на крыше, и он явно не пытался следить за щитовой.
А ведь основания подозревать меня у Фреда были. Спустя целые сутки после нашей встречи на крыше меня неожиданно осенило, что же так мучило меня после.
Обеспокоившись о судьбе лёгких Фреда, я сказал ему, что, вероятно, не стоило выходить на крышу без верхней одежды, да ещё и торчать там, на ветру, так долго.
Но мы ведь только что встретились; я не мог знать, что Джонс уже какое-то время стоял на вершине здания школы. Если только, конечно, я не следил за ним через камеру и не услышал его недавнего признания, сделанного на восточном балконе.
Осознав это, я, честно признаться, слегка испугался, но Фред вёл себя абсолютно так же, как и всегда; он ни словом не упомянул о том событии. Даже разговоры об Осана, и те стихли: он больше не говорил о расследовании, не делился своими мыслями о том, где она могла быть.
Но иногда я ловил на себе его взгляд: задумчивый, слегка печальный, обычно совершенно ему не свойственный. В такие минуты он спешно отводил глаза и выдавал какую-нибудь шутку, приправляя её фирменной американской белозубой улыбкой.
В общем, Фред был на редкость любопытной личностью, и мне бы хотелось продолжать дружить с ним.
Что же касалось операции «Анти-Юкина» — о ней я вообще не знал. Раздобыв сведения, которые у меня просили, я самоустранился и сконцентрировался на учёбе, теории семи смертных грехов и работе в совете. Время от времени я замечал, как Аято секретничал с Сайко Кенчо и Ториясу Акане — они втроём спрятались в кладовой и, склонившись друг к другу близко-близко, о чём-то шептались. Однажды я случайно распахнул дверь этой кладовой, увидел их, спешно извинился и вновь захлопнул створку, искренне надеясь, что они не затевали чего-то нехорошего.
Но время не желало никого ждать: четырнадцатое октября, понедельник, наступило намного раньше, чем нам бы хотелось. Я уже начал нервничать: ни Аято, ни Куша не заговаривали со мной о Юкине. Честно говоря, я сам избегал этой темы и не поднимал её, но к концу понедельника мне начало казаться, что нам уже пора кое-что предпринять.
Дело сдвинулось с мёртвой точки перед последним уроком. На одной из перемен я сидел за своей партой и от нечего делать листал на смартфоне ленту новостей. Там не было ничего интересного; заголовки являлись совершенно обычными: «Стоимость акций «Корпорации Сайко» вновь возросла»; «Театр «Энодзё» закрывается на реконструкцию»; «Бывший учитель истории одной из старших школ Танака Ёджи не справился с управлением автомобиля и разбился насмерть»; «Мэр Токио обратился к гражданам, предупреждая их об аномально холодной зиме»… И вдруг меня тронули за плечо. Я поднял голову, ожидая увидеть Джонса: это не мог быть Куша, ибо последний пропал в научном клубе, сказав, что он «на пороге потрясающего открытия, которое изменит весь мир».
Но это оказался не Фред; надо мной стоял Аято, и на его идеально красивом лице застыло напряженное выражение.
— Масао, ты свободен после уроков? — спросил он, сплетая пальцы.
Я улыбнулся и кивнул, понимая, что он задал этот вопрос исключительно из вежливости: ну какие могут быть дела или планы у самого скучного человека на свете?
— Очень хорошо, — он наклонился вперёд и опёрся руками о краешек моей парты. — Нужно будет поговорить в приватной обстановке. Как насчёт щитовой? Там нас точно не побеспокоят. А если и увидят, как мы выходим оттуда или заходим туда, то всегда можно оправдаться тем, что мы проверяли электрощитки и решили показать Куше один из них, который показался нам подозрительным.
— Согласен, — я склонил голову. — Сразу после уроков мы с Кушей подойдём туда.
Аято кивнул и, улыбнувшись мне напоследок, поспешил к двери: последний урок должен был вот-вот начаться.
Куша, подобно мистическому вихрю из старого мультика про Страну Оз, влетел в класс со звонком, поэтому у меня не было времени, чтобы предупредить его заранее, но после занятия я потянул его за рукав и шепотом проговорил: «Пойдём на крышу».
После этих слов брови моего друга удивлённо поднялись, но он недаром был весьма сообразителен: не задавая лишних вопросов, он коротко кивнул. Мы тщательно оделись, не торопясь, чтобы не привлекать излишнего внимания; при этом мы обсуждали весьма тривиальные школьные дела: успеваемость, клубы, аттестацию…
Вскоре, кроме нас, в аудитории остались только Ямада Таро — он собирал свои вещи настолько медленно, что невольно вызывал раздражение, — а также Руто Ока — встав на стул, она клеила бумажные амулеты под потолочным плинтусом.
Мы с Кушей переглянулись и вместе вышли из класса.
На нас мало кто обращал внимание, потому что все привыкли к заучке Сато и чудаковатому гению Кага. Все прочие ученики, а также, наверное, учителя были в курсе нашей дружбы, и потому никто не провожал нас глазами, никто не пытался остановить нас, чтобы заговорить. Кроме того, учебный день закончился, и все спешили разойтись по клубам, пойти в библиотеку или начать дежурить, а некоторые даже уже собирались домой.
Мы преспокойно дошли до крыши, которая в этот час совершенно обезлюдела, и юркнули в щитовую.
Сама надстройка была довольно просторной и утеплённой, чтобы избежать перепада температур. Стены щитовой, изготовленные из металла, могли привести к проблемам, так как почти идеальную теплопроводность никто не отменял, поэтому внутренние стены обшили гипсокартоном, добавив в прогал между новым покрытием и первоначальным металлом стекловаты, а также — неслыханное расточительство — провели сюда центральное отопление: небольшая батарея пряталась за одним из шкафов. На случай жаркого лета тут висел кондиционер — слабенький, но стабильно работавший. Так можно было избежать и пронизывающего холода, и изнуряющего зноя, а также их последствий.