— Ты сегодня поздно, — бросил Сато, скрестив руки на груди.
— Я в школьном совете, — спокойно пояснил я. — У меня в Академи много дел, помимо уроков.
— Разумеется, — он махнул рукой, явно слушая невнимательно. — Надо поговорить.
— Разве мы не всё выяснили позавчера? — я упрямо склонил голову и поудобнее устроил ручки школьной сумки на плече. — Мне казалось, что ты понял: я не хочу иметь с этой ненавистью к клану Айши ничего общего. И тебе не советую.
Сато Кензабуро криво ухмыльнулся.
— Вот как, значит? — он сунул руки в карманы. — Пусть они убивают всех вокруг, пусть разрушают чужие жизни, а мы просто постоим в сторонке, так? Ты это мне предлагаешь?
Я окаменел. Как он мог упрекать меня после всего того, что сделал? И перед тем, как я успел подумать, с моего языка сорвалось:
— Ты не лучше их.
Сато внезапно сник и потёр лоб ладонью.
— Ты прав, — упавшим тоном произнёс он. — Абсолютно прав. Я никуда не годный отец и не самый хороший человек. Но знаешь что, Масао? За всю свою жизнь я никого не убил.
Он гордо поднял голову и направился к лестнице мимо меня, но я, резко повернувшись окликнул его:
— Подожди!
Это оказалось чуть громче, чем надо было, но всё же сработало: он остановился.
— Есть ли хотя бы малейшая возможность, что ты передумаешь и оставишь Айши в покое? — спросил я, глядя ему прямо в глаза.
— И позволить им продолжать убивать? — Сато презрительно сморщил рот.
Я набрал полную грудь воздуха, готовясь начать говорить. Речи, особенно без подготовки, являлись моим слабым местом, но сейчас от этого зависело многое.
— О материальном положении можешь не думать, — чересчур быстро выпалил я. — Обещаю, что обеспечу тебя. Если бы ты уехал в другую страну, где и жил до недавних пор, всё сложилось бы хорошо. Что же касается Айши… Я буду рядом, чтобы не случилось… Чего-нибудь нехорошего.
Сато несколько секунд внимательно смотрел на меня, а потом, откинув голову, расхохотался.
— Я не отступлюсь от задуманного и не позволю ему убивать других людей, — произнёс он. — И если ты, Масао, предпочитаешь поддерживать его, что ж, это делает тебя сообщником.
И он, спрятав руки в карманы, сбежал по ступеням вниз.
Я несколько секунд постоял на лестнице, смотря ему вслед, а потом медленно подошёл к своей двери и начал шарить в сумке в поисках ключей. Глаза почему-то застилали слёзы, и я с трудом сдерживался, чтобы не разреветься прямо здесь, где меня могли бы увидеть посторонние люди.
И только оказавшись в безопасности родной квартиры, я запер дверь и безжизненно опустился на пол: меня душили слёзы, и больше всего на свете в тот момент я хотел просто исчезнуть, чтобы меня не было, а со мной вместе растворились бы все эти проблемы.
К счастью, я смог быстро успокоиться: мне хватило всего каких-то десяти минут, чтобы прекратить истерику, переобуться и приняться за претворение своих планов в жизнь.
Уборка всегда меня успокаивала. Простые, незамысловатые действия, всегда приводившие к удовлетворяющему результату, обеспечивали порядок не только вокруг меня, но и внутри. Иными словами, уборка стала для меня чем-то вроде антидепрессанта.
Вот и сейчас, намывая полы до блеска, я продолжал думать об отце, но уже без той горечи, которая затопила меня с головой всего каких-то двадцать минут назад.
Этой ситуации вполне можно было ожидать: он бросил меня в раннем возрасте, а до этого не уделял мне ни минуты; разве не очевидно, что он никогда меня не любил? И если он вздумал обратиться ко мне за чем-то, то это продиктовано исключительно рациональными соображениями.
Пора бы уже давно понять: из факта родственного статуса не следует автоматическая любовь. Сато мог быть моим биологическим отцом, но это вовсе не означало, что он испытывал ко мне какие-либо чувства. Отношения между нами развивались в совершенно другой плоскости: он приходил, когда ему было что-то нужно от меня, чаще всего получал это, потом уходил. А я, наивный глупец, искренне считал, что его сердце наконец-то оттаяло и готово к семейной жизни.
Ничего подобного. Всю жизнь Сато Кензабуро любил только себя, и это не причиняло боли другим, пока ему сопутствовал успех. Как только удача отвернулась от него, другие люди начали страдать из-за его необдуманного поведения.
И даже Юкину он вряд ли любил. Я не знал точно, какие отношения установились между ними, и, честно говоря, не собирался в это вникать, но понимал одно: Сато использовал её как ходячую кредитную карту. А теперь, когда она начала вести себя по-другому, он поспешил отвернуться от неё, всё же сохранив надежду на восстановление их дружбы.
То же самое происходило и между нами: он пытался перетянуть меня на свою сторону, когда же это не удалось, он просто гордо удалился, но я не сомневался: он ещё вернётся, когда у него закончатся деньги.
К концу тщательной уборки я твёрдо решил для себя одно: больше не будет никаких попыток сделать из нас двоих семью. Я уже достаточно натанцевался на этих граблях, чтобы полагать, что из этой наивной затеи выйдет толк. Когда Сато в очередной раз свяжется со мной, я ещё раз попрошу его уехать.
Но слёзы ради него я больше проливать не намерен. С меня хватит.
Разогревая себе ужин из полуфабрикатов, купленных в соседнем магазине, я переключился на мысли о другом: о предстоящем спектакле, об учёбе, о приближающихся экзаменах, о том, что вскоре мне нужно будет выбрать вуз и начать ходить на подготовительные курсы… И через час мне почти удалось забыть о Сато Кензабуро.
Почти.
***
В пятницу мне предстояла серьёзная репетиция, и я, к собственному удивлению, довольно сильно нервничал, поэтому с утра на собрании совета преимущественно молчал и старался отвлечься на текущую работу. Аято заметил моё состояние и верно разгадал его причину: он присел рядом и, потрепав меня по плечу, прошептал: «Не переживай; Кизана редко ошибается с подбором актёров. Я, к примеру, знаю только один подобный случай». Вспомнив о попытке Сунобу внедрить в спектакль Ямада Таро, я усмехнулся, и на душе сразу же стало легче.
Весь день ничего особого не происходило: я учился, иногда наведывался во владения Инфо-чан, занимался делами совета и старался не думать о Руто Оке и её чувствах к Таро. На большой перемене Куша принялся рассказывать о свои планах на будущее: после школы он рассчитывал сразу же пойти работать в «Корпорацию Сайко», в параллель с этим поступив в Токийский Университет.
— Учиться можно и заочно, — вымолвил он, резво отправляя в рот ложку за ложкой. — Кроме того, мне не терпится наконец-то жениться на Мегами и стать официально допущенным в лаборатории Сайко.
Аято улыбнулся и кивнул. Весь день он пребывал в спокойном расположении духа, впрочем, как и всегда. Я даже ни разу не заметил, чтобы он поглядывал на Оку: казалось, ему абсолютно всё равно, что она становится всё ближе и ближе к Ямада, каждую перемену ведя разговоры о прочитанных книгах. Аято пока не поднимал тему о том, как он планировал устранять Оку со своего пути, но в одном я был уверен на сто процентов: в этот раз он постарается избежать насилия. К счастью.
А во второй половине дня, после уроков, Кизана схватила меня за локоть и приказным тоном скомандовала следовать за ней.
На этот раз театральный клуб проводил репетицию не на бегу, а по всем правилам: в актовом зале, который также являлся и спортивным. Хоруда Пуресу успела сшить некоторые из костюмов и принесла их на примерку. И тогда, когда исполнители вышли на сцену, одетые для выступления, я осознал всю глубину таланта главы клуба кройки и шитья: Хоруда и правда была настоящей волшебницей, раз смогла сотворить такое. Костюмы идеально отражали эпоху и сидели на актёрах, как влитые. Я был готов поверить, что Кизана Сунобу — это четырнадцатилетняя Джульетта, прекрасная душой и непорочная, готовая любить всем своим чистым сердцем. Я был полностью убеждён, что Ямазаки Цурузо — это шестнадцатилетний Ромео, порывистый, смелый, с горящим углем в груди и трогательной преданностью той, которой он готов посвятить всю свою жизнь. Один из участников театрального клуба, Куросава Шозо — внук знаменитого режиссёра — стоял перед сценой и взглядом коршуна ловил каждое движение артистов, указывая им, какую позу принять, куда отойти. Репетиция постоянно прерывалась им; он делал тонну замечаний, и это могло выбить из колеи, но, как ни странно, исполнители главных ролей — Кизана и Ямазаки — внимательно слушали рекомендации Куросава и тщательно им следовали. И впоследствии я с удивлением обнаружил, что он действительно всегда был прав: каждое его предложение или рекомендация придавали спектаклю нужную атмосферу и живость.