— Но что можно поделать в этой ситуации? — я развёл руками. — Аято что, хочет связаться с Юкиной и переговорить?
— Сомневаюсь, — Куша пожал плечами. — Юкина настроена против всей семьи Айши и ни за что не станет даже слушать одного из них.
Он направился к открытому стеллажу, стоявшем вдоль левой стены, и начал рыться в одной из коробок. Достав сравнительно небольшую чёрную шкатулку, Куша поставил её на стол и отряхнул ладони.
— Пусть он делает что хочет, — Куша воинственно указал ладонью на шкатулку, одновременно поправляя очки пальцами свободной руки. — Моё дело — предоставить ему аппарат, и я это сделаю, а дальше пусть хоть потоп. Таким людям, как Айши, нельзя становиться поперёк дороги.
Я опустил голову и задумался. От всего этого голова шла кругом. По натуре я был убеждённым скептиком, но после переезда сюда, в родной город, успел поменять своё мнение по данному вопросу. Однако то, что происходило сейчас, рушило абсолютно все рамки логики. И становилось совершенно непонятно, каким образом Аято собрался решать эту проблему.
— А что за аппарат? — спросил я, вяло кивнув на шкатулку.
— Ерунда, — Куша махнул рукой и, сняв очки, помассировал переносицу. — Просто генератор магнитных волн различной амплитуды. Не знаю, что Аято собрался с ним делать, но он просил его у меня и в тот раз, когда Юкина лежала при смерти в больнице. Это с помощью него Айши подселил в тело Юкины её сестру.
— Просто ужасно, — я поёжился. — Не хочется даже думать о том, как это было сделано.
— И не надо, — Куша надел очки и тепло улыбнулся. — Просто продолжай ему помогать, хорошо? Пока мы ему выгодны и нужны — мы в безопасности.
***
Спектакль был назначен на восемь часов вечера: такое время обуславливалось тем, что многие из приглашённых — родители учеников Академи — работали и не могли освободиться раньше шести. Те же кто по долгу службы каждый день ездил в столицу, могли вернуться только к восьми — как раз к началу действа.
Кизана собрала всех, кто участвовал в процессе, за кулисами сцены и, облачённая в воздушное одеяние Джульетты — очередной плод стараний гениальной Хоруда Пуресу, — раздавала инструкции и последние советы.
В зале уже сидел Фред Джонс, вооружённый против обыкновения не фотоаппаратом, а видеокамерой: на нём лежала обязанность запечатлеть всё великолепие, что должно было твориться на сцене.
Первые ряды кресел были зарезервированы для учителей и прочих работников школы. Они потихоньку подтягивались сюда: видимо, им наскучило сидеть в учительской, и они решили скоротать время тут, чтобы получше проникнуться атмосферой театра.
Сёстры Басу и несколько первоклассников, которые вызвались помочь, размещали на сцене декорации. Президент музыкального клуба Мюджи Шан проверила мой микрофон и торжественно протянула его мне со словами: «Как здорово, что твой прекрасный голос послужит искусству, Сато-семпай!». Я тут же зарделся и, потупившись, промычал в отчет что-то нечленораздельное.
Кокона Харука и Китагава Токуко — Розалинда и синьора Капулетти соответственно — стояли в углу в своих пышных платьях-кринолинах и вполголоса беседовали. Куросава Шозо подходил ко всем актёрам по очереди и тихо давал им последние указания по поводу того, где лучше встать, чтобы получились удачные кадры, как повернуться к зрителям. Хоруда Пуресу пришивала к платью одной из девочек розочку из алого бархата. Гейджу Цука принёс декорации, которые сделал сам, и молча, только кивнув в ответ на благодарности от участников театрального клуба, начал помогать им оформлять сцену.
Все члены совета, кроме меня (который был занят в спектакле) и брата и сестры Сайко (потому что Мегами — президент, а Кенчо считал себя аристократом, не желавшим заниматься презренной секретарской работой) обзванивали гостей, которые должны были почтить своим присутствием нашу постановку. Каждый из приглашённых должен был знать время начала действа, а также номер своего кресла, чтобы не занять чужого места.
Среди приглашённых была Кизана Сачико — мать главы театрального клуба и по совместительству репортёр местного телеканала. Также она озвучивала новости на радио и вела блог феминистической направленности на одной из популярных социальных сетей. Ещё мы планировали увидеть Ямазаки Саюри — родительницу Ямазаки Цурузо и одну из самых знаменитых актрис нашей страны. Она обещала сыну присутствовать, но напряжённый график съёмок мог не позволить ей сделать этого.
Ещё из родителей, имена которых были более или менее на слуху, были заявлены супруги Сайко; Китагава Шун — отец Китагава Токуко, телеведущий; чета Амаи; комиссар Будо Цубаки — бабушка Будо Масута; Асу Ацуро, владелец отеля «Люкс-Плаза», расположенного чуть в отдалении от городков. Последний являлся отцом главы спортивного клуба Асу Рито и зятем бывшей олимпийской чемпионки по плаванию, а ныне — нашей преподавательницы физкультуры Киоши Тайсо. Этот человек считался одним из самых богатых в нашей местности, любил шикарно наряжаться и разъезжать по городу в красной машине дорогой итальянской марки, и оставалось только удивляться, как он смог воспитать такую простую, милую и скромную дочь, которая никогда не зазнавалась и не кичилась богатством.
Также мы позвали сотрудников местного департамента образования, и за полчаса до начала спектакля они как раз начали занимать свои места. Я изредка выглядывал из-за кулис, сам не понимая, зачем: вид постепенно заполнявшегося зала вселял в мою душу панику.
Куша, который пришёл для того, чтобы обеспечить спецэффекты в виде голографического освещения, придававшего декорациям Гейджу объём, а также тумана — результата хитроумных химических экспериментов, общался только со мной: остальные обходили его стороной, потому что для них он казался чересчур эксцентричным. Я совершенно не понимал этого: мне казалось, что он, с его зрелостью и кругозором, — идеальный собеседник, но увы: так считали немногие.
— Эта постановка точно станет зрелищной, — вымолвил он, устанавливая за кулисами два баллона. — Волноваться абсолютно не о чем: газ совершенно безвреден и гипоаллергенен.
— Мы тебе доверяем, — я улыбнулся и, присев на корточки, провёл пальцами по гладкой поверхности баллона.
— Говори за себя, друг, — Куша поиграл бровями и кивнул направо.
Я проследил за его жестом. В той стороне стоял Ямазаки Цурузо, который с гримасой на лице обнимал себя руками и с опаской косился на Кушу.
— Наш Ромео скоро в штаны наделает от страха, — хмыкнул Кага, подкручивая вентиль поплотнее. — Он с чего-то решил, что я собираюсь перетравить полшколы в качестве научного эксперимента.
— Я скажу тебе, с чего, — хохотнул я, наклоняясь к другу поближе и понижая голос. — Помнишь, когда в прошлый раз Кизана попросила тебя организовать цветной дым, а ты пошутил, что такое количество мёртвых тел не входило в твои планы? Вот с тех пор Ямазаки и относится к тебе с подозрением.
Куша откинул голову назад и жутковато расхохотался. Цурузо подпрыгнул на месте и, прижав ладони к лицу, поспешил ретироваться как можно дальше от нас.
— Ромео, Ромео, куда же ты, Ромео? — пропел Кага, проведя рукой по баллону. — И чего он испугался? Он сам что, никогда не смеялся?
Я не сдержался и, фыркнув, хлопнул его по плечу.
Благодаря моему дорогому Куше время до спектакля прошло замечательно, и к тому моменту, когда Кизана скомандовала: «По местам!», от моего волнения почти ничего не осталось.
Я занял место у правого занавеса. Услужливая Басу Сакю поставила у моего стула столик со сценарием, бутылкой воды и салфетками, а чем-то недовольный Гемма Таку подключил мне микрофон и гордо удалился, не обратив внимания на моё «спасибо».
В зале погас свет и раздался пронзительный сигнал.
Постановка началась.
Я поднёс микрофон к губам и начал, стараясь говорить как можно чётче и выразительнее — так мы репетировали с Кизана. Трагедия, которой уже много веков, разворачивалась перед зрителями во всей своей красе, во всей полноте чувств, и актёрская игра — безупречная и профессиональная — подчёркивала это. Куда-то исчезла властная и резкая Кизана Сунобу, и на её место пришла трепетная и нежная Джульетта, полностью отдавшаяся во власть первой любви, нежной и чистой, как капля апрельского дождя. Испарился инфантильный и манерный Ямазаки Цурузо; теперь это был решительный Ромео, сердце которого пробудилось для единственного настоящего чувства.