Надо сказать, другие актёры тоже хорошо постарались: добродушная Кокона Харука прекрасно играла холодную и отстранённую Розалинду, а молчаливая Китагава Токуко отлично справилась с ролью гордой и бесокомпромиссной синьоры Капулетти.
Я же сидел за кулисами и выполнял свою работу, и звучные аплодисменты, раздавшиеся по окончании спектакля, стали мне неописуемой наградой.
Актёры вышли для того, чтобы поблагодарить зрителей, и Кизана попросила подняться на сцену всех, кто был занят в постановке. Немного помедлив, я тоже присоединился ко всем остальным и, улыбнувшись, низко поклонился.
Громоздкие и мощные осветительные приборы слепили нам глаза, но всё же я смог разглядеть зрителей, занявших первый ряд. Обычно он был отдан исключительно учителям, но всегда существовали исключения, особенно в нашем городке.
Посередине первого ряда пристроились Сайко: Юкио с супругой и Юкина. А сбоку от кресел, на самом почётном месте, расположился сам патриарх клана Сайко — Сайшо. Он восседал на своей коляске как на троне и производил весьма величественное впечатление. Он тоже аплодировал нам, но без улыбки на лице и медленно, словно делал огромное одолжение.
Собственно говоря, с его позиции так и было.
Мы сошли со сцены и из-за кулис украдкой наблюдали, как зрители постепенно покидали зал. Кизана Сачико зашла к нам и от всей души похвалила дочь, отметив, что постановка отличалась несказанной эмоциональностью.
— Кто читал текст автора? — спросила она, осматриваясь.
— Он, — Сунобу указала на меня, и я тут же смешался. — Сато Масао. Я сама его выбрала; голос просто божественный.
— Это действительно так, — Сачико тепло улыбнулась мне. — Ты прекрасно справился, Сато-кун, хотя у тебя была непростая роль.
Я смутился и неловко поклонился.
Ямазаки Саюри тоже хотела поддержать сына, но её плотным кольцом обступили желавшие получить автограф. Она смогла добраться к нам только через добрых сорок минут, когда мы уже принялись убирать зал.
Я складывал кресла одно за другим и подносил к стене, а Куросава Шозо брал их и заносил в кладовую — туда, где они и лежали большую часть времени. Моя душа пела: её заполнило ликование и абсолютная радость. Я ощущал себя пёрышком, лёгким и свободным, которое могло парить, где угодно, отдавшись ветру.
Куша понёс свои баллоны к зданию школы. Он двигался не особо быстро, но уверенно, и я понадеялся, что мы сможем отправиться домой вместе, пусть меня и ждала длительная уборка вместе с членами театрального клуба.
— Тебе не помочь, приятель?
Этот звонкий голос с едва различимым акцентом даже в гуле прочих я узнал бы в любое время, поэтому понял, кто ко мне обращается, ещё до того, как обернулся.
Фред Джонс стоял напротив меня. Его щёки раскраснелись, а форменный пиджак почему-то был завязан вокруг талии.
— Ну так как насчёт дружеской американской руки помощи? — Джонс улыбнулся, сверкнув белыми зубами. — Я буду счастлив тебе посодействовать.
========== Глава 10. Под кожей. ==========
Я коротко кивнул и произнёс:
— Было бы здорово: работы очень много.
Американец отдал честь и взялся за ближайшие кресла. Он складывал их весьма ловко, что я не преминул заметить. На это Фред ответствовал в своей обычной полушутливой манере:
— Ты же знаешь, мой прелестный Масао, что любимое развлечение гайдзинов-янки — это кемпинг. Уж в этом-то я поднаторел за время многочисленных летних каникул в прекрасной стране из пятидесяти не менее прекрасных штатов.
Я усмехнулся, и мы продолжили работу молча. Вскоре к нам присоединились ребята из театрального клуба, закончившие свои дела за кулисами, и вскоре все кресла были аккуратно составлены в кладовой — до следующей постановки или другого подобного случая.
Вернувшийся из здания школы Куша, с плохо скрываемой радостью отметив, что стульев уже нет, бодро предложил нам пойти домой вместе.
— Аято уже ушёл вместе с семейством Ямада, — протянул мой лучший друг, спрятав руки в карманы куртки. — Так что у нас полная свобода действий.
Именно так и получилось, что мы втроём — я, Куша и Фред — вышли из школы вместе.
Джонс был очарователен, впрочем, как и всегда. Он без умолку болтал, и ему не составляло труда втянуть нас в беседу. Его японский казался свободным, несмотря на лёгкий акцент, а манера общения располагала к себе. Такие люди, как он, привлекали к себе внимание не только из-за белой кожи, светлых волос и голубых глаз, но ещё и благодаря внутренней энергии, некоему огню, который горел в их душах, не угасая.
Я встречал подобных людей в своей жизни, правда, лишь однажды. Со мной в средней школе, ещё в Сенагаве, училась такая девочка. Весь класс был в восторге от неё, хотя, на первый взгляд, она ничего такого не делала, но почему-то людей к ней прямо-таки тянуло. Некоторое время понаблюдав за ней, я попытался подражать её манере разговора и поведения, но почему-то это не имело того же эффекта. Если на её шутку продавец из магазина канцтоваров отвечал улыбкой, то на мою — вопросительно поднятыми бровями. Если она могла заговорить с кем угодно, и через пять минут этот человек гарантированно становился её другом, то у меня так не получалось, хоть убей.
И тогда мне открылась эта тривиальная истина: с подобным очарованием нужно родиться. Научиться этому невозможно, подражать — бессмысленно, так что придётся смириться, что я вовсе не привлекательный, а нелюдимый и мрачный Сато Масао. Я привык жить с этим и принимать себя таким, какой я есть, но сейчас, спустя несколько лет, я заново осознавал, насколько же это, наверное, здорово: быть таким, как Фред Джонс.
— В Мэпл Крике, где живут мои бабушка и дедушка, мы с ребятами не раз ходили в лес, — вещал американец, размашисто отмеряя шаги своими длинными ногами. — Там у меня сложилась неплохая компания, а одна девчонка, звали её Стеф Квон, даже делала мне авансы. И знаете, ребята, если бы мне не пришлось вернуться в Японию для учёбы, то, может быть, старина Фредди потерял бы там кое-что.
Мы с Кушей похихикали над этой шуткой, и Джонс продолжил:
— Но я бы так не поступил, а кто скажет, почему? Может, ты, Масао?
Я вздрогнул и закусил губу.
Он что, всерьёз сейчас собирался…
— Можешь расслабиться, Фред, — хмыкнул Кага, небрежно поправляя очки. — Мы в курсе твоей неземной страсти.
— Я так и знал, — Джонс шутливо толкнул меня плечом, — поэтому и не стал стесняться. Нам ведь ещё жениться в Вегасе, а там не место для смущающихся скромников, так что, Масао, у меня осталось два года для того, чтобы полностью тебя раскрепостить.
Я в ужасе замер и уставился на американца, выпучив глаза. Он же смотрел на меня, как ни в чём не бывало, смеялся, демонстрируя свои ровные белые зубы, и выглядел донельзя самоуверенным.
Обстановку разрядил Куша, жутковатый смех которого эхом разнёсся по улице. Несколько прохожих, бросив на нас по-японски быстрые взоры — вроде бы не осуждающие, но, тем не менее, острые, — ускорили шаг.
— Какой ужас, — Фред прижал ладони к щекам. — Надеюсь, мы не попадём в сводку новостей. Представьте себе: «Трое хулиганов-школьников терроризируют мирную жизнь городков-близнецов диким смехом»… Как вам заголовок?
Я усмехнулся, и мы снова не спеша пошли вдоль узкого шоссе. Рядом с Джонсом было тепло; его уверенная аура порождала ощущение того, что всё будет в порядке, несмотря ни на что.
И мне становилось легче от этого.
***
Обычно осенью дни тянулись медленно, но последние полторы недели пролетели стремительно. Видимо, такое ощущение создавало обилие контрольных, которые обрушились на нас: учителям было необходимо аттестовать учеников, а также обновить рейтинг по успеваемости за этот месяц, и они постарались на славу. В пятницу, пятнадцатого ноября, я был выжат, как лимон, и с утра с трудом проснулся.