Он ещё долго изрыгал на нас потоки своего красноречия, пока мы собирали для него пакет документов и характеристику на Оку.
Нам пришлось показать им, где хранились личные вещи Руто, потому что она сама наотрез отказалась приходить в Академи. Пока мать складывала в большую холщовую сумку книги и альбом с зарисовками черепов, отец продолжил рассуждать о своём даре применительно к этой ситуации.
В клуб любителей мистики родители Руто заходить не захотели: мы распрощались с ними и расстались — скорее всего, навсегда.
Вот так Руто Ока и исчезла из жизни Академи.
В конце дня я сидел в школьном совете, работая с системой электронного документооборота. Материалы, заказ которых был оформлен Аято, получили одобрение у Мегами: она находилась в расстроенных чувствах и потому, вопреки обыкновению, была не особо внимательна, так что эта проблема полностью отпала: мы получили небольшую передышку.
Я попытался полностью погрузиться в работу, чтобы отвлечься от тяжёлых мыслей, и мне это даже удалось. Рутинные, знакомые занятия наполняли меня ощущением стабильности и надёжности, от этого становилось приятно, как будто я временно переносился в другой мир, в параллельную вселенную, где не существовало никакого Инфо. Там я был просто Сато Масао, учеником второго класса старшей школы, членом школьного совета, примерным и усердным, необщительным и болезненно неуверенным в себе.
Почти поверив в это, я улыбнулся своим мыслям и поднял голову.
Аято набирал что-то на клавиатуре своего ноутбука, при этом сосредоточенно переводя взгляд с кнопок на экран. Куроко сидела рядом и внимательно рассматривала распечатанные документы, сортируя их. Мегами устроилась за своим столом, положив подбородок на сцепленные пальцы и глядя в никуда. Остальные участники совета уже успели разойтись по домам, что лично меня устраивало: чем меньше людей, тем легче работалось.
Внезапное шипение заставило меня подпрыгнуть на месте и резко обернуться. Это ожило устройство громкой связи: их система была предусмотрена по всей школе для того, чтобы давать объявления, предназначенные для учеников. Чаще всего этим механизмом пользовалась Генка Кунахито — наш завуч: она вызывала к себе участников олимпиад и соревнований, а также либо проштрафившихся, либо, напротив, особо отличившихся учеников. Её громкий, звонкий голос был знаком каждому учащемуся Академи, и я ждал его, но после потрескивания и шума помех из динамика донёсся совсем другой — глухой мужской голос:
— Сато Масао, просьба зайти в кабинет директора.
После этой короткой фразы динамик замолчал; повторять команду никто не стал.
Аято посмотрел на меня и негромко заметил:
— Кажется, тебя вызвали, Масао.
Я пожал плечами и, поднявшись с места, пробормотал:
— Пойду узнаю, в чём дело.
Я выскользнул в тихий коридор и быстрым шагом направился к лестнице, гадая, зачем я мог понадобиться директору.
Кочо Шуёна возглавлял Академи с момента её основания — более трёх десятков лет. Раньше, до этого, он преподавал обществознание в средней школе и не поднимался выше должности обычного учителя, поэтому казалось довольно странным, что его — в то время молодого специалиста без надлежащего опыта работы, — назначили на пост директора, да ещё и в школе старшей ступени.
Мужчина высокого роста, он, однако, сутулился. На его лице всегда царило скорбно-мрачное выражение; лично я ни разу не видел, чтобы он хотя бы раз улыбнулся. Его волосы, только едва тронутые сединой, были подстрижены небрежно, а глубокие морщины немилосердно выдавали возраст и все переживания, которые выпали на его долю. Облик довершали очки в тяжёлой роговой оправе, брюки, сидевшие на нём странно и удручающе, рубашка болотного или коричневого цвета. Полгода — с октября по май — он надевал сверху шерстяную безрукавку-обжимку довольно унылого вида.
Обычно он никогда не занимался делами учеников и старался держаться ото всех подальше, запершись в своём кабинете и выходя оттуда крайне редко. Все общественные мероприятия брала на себя Генка-сенсей.
Но сейчас меня к себе вызвал именно он.
Я быстро взбежал на третий этаж и направился в кабинет директора. Ранее мне приходилось бывать там только один раз, и тогда я так волновался, что даже не осмотрелся вокруг, поэтому сейчас меня разбирало любопытство.
Постучавшись и дождавшись едва слышного приглашения войти, я нажал на ручку двери и толкнул створку от себя.
Кабинет директора оказался одним из самых больших помещений в школе, что, учитывая статус, не вызывало вопросов. На полу лежал тёмно-коричневый ковёр с плотным ворсом, украшенный замысловатым узором более светлого цвета. Вдоль стен высились стеллажи с книгами, посреди помещения стоял невысокий столик на манер журнального. По обе стороны от него примостились два кожаных дивана довольно роскошного вида.
Письменный стол директора — тяжёлый, дубовый, явно дорогой — располагался прямо напротив двери. Сам Кочо-сенсей сидел спиной к окну, глядя на меня. Выражения его лица мне не было видно, но я мог представить себе его таким же, как обычно: вялым и скорбным одновременно.
— Я Сато Масао, сенсей, — вымолвил я, подходя ближе.
Кочо Шуёна кивнул и, медленно наклонившись куда-то вбок, вытащил из-под своего стола картонную коробку и, крякнув от натуги, поставил её перед собой на стол.
— Присаживайтесь, — вымолвил он, небрежно указав мне на диван.
Я послушался и, примостившись на краешке удобного сиденья дивана, с интересом посмотрел на него.
Директор не торопился начинать разговор; он сосредоточенно потёр себе нос и, глубоко вздохнув, уставился на свой стол. Я терпеливо ждал. Прошло добрых три минуты, и он, наконец, начал:
— Ваша мать, Сато, была одной из первых выпускниц этой школы.
Я изумлённо воззрился на него.
— Академи начала работать в восемьдесят шестом, — Кочо-сенсей вздохнул. — Её открыли как раз к тому времени, чтобы близнецы Сайко начали своё обучение. Но вместе с ними в школу поступили и ученики постарше. Ваша мать, к примеру.
Он замолчал. Я смущённо потупился, не зная, что мне сказать. Мама никогда не рассказывала о своём отрочестве; она больше любила историю своей свадьбы, с улыбкой вспоминая, как счастлива была тогда.
— Классы тогда были небольшими, — продолжил директор, мечтательно посмотрев на потолок. — Мы могли обеспечить ученикам индивидуальный подход. Такатори Рейна хорошо успевала в обществознании и даже раздумывала, не стать ли ей правозащитником. Тогда я вёл этот предмет, и меня очень радовал её энтузиазм. Жаль только, что всё закончилось так печально.
Я едва слышно угукнул и ссутулил плечи. Болезненные воспоминания, похороненные в глубинах моей души, вдруг мгновенно всплыли на поверхность и призрачной рукой схватили меня за горло. Стало трудно дышать, на глаза навернулись слёзы.
С огромным трудом мне удалось овладеть собой и поднять голову. К счастью, Кочо-сенсей ничего не заметил — или сделал вид, что не заметил: он по-прежнему смотрел наверх.
— Такатори Рейна оставила после себя некоторые вещи, — продолжил директор, скрестив руки на груди. — До недавнего времени я не знал, что вы её сын, поэтому не отдавал их, но теперь…
Кочо-сенсей посмотрел на меня.
— Сато Кензабуро связался со мной, — вымолвил он. — Его должны выпустить третьего декабря, и ему нужен поручитель. Он напомнил мне о моей любимой ученице, что был её супругом, а также о том, что его сын сейчас учится в Академи. Вот я и решил восстановить справедливость. Это ваше.
И он указал рукой на коробку.
Я встал с дивана и несмело подошёл ближе. Коробка явно видала виды: она была потемневшей, помятой.
— Забирайте, — Кочо-сенсей отодвинулся на кресле от стола, давая мне приблизиться. — И удачи вам.
Я поклонился и взял коробку за ручки. Она была не особо тяжёлой, но всё же не лёгкой; мне не терпелось узнать, что же там внутри, ведь так я мог хоть как-то узнать мать получше и, возможно, понять её лучше.