Пробормотав слова благодарности и прощания, я быстро вышел за дверь и, поставив коробку на пол коридора, тщательно прикрыл за собой створку. Мне нестерпимо хотелось поскорее отправиться домой, чтобы посмотреть вещи матери, но в совете ещё имелась работа. Поэтому я направился к лестнице, на ходу заглянув в научный клуб к Куше и проинформировав его о том, что скоро уже пора собираться. Мой друг, мигом стянув с лица защитные очки на резинке, с любопытством глянул на коробку у меня в руках, но ничего не спросил, лишь отсалютовал и заверил меня в своей полной готовности.
Войдя в кабинет совета, я оставил коробку у самой двери и прошёл на своё место. Мегами и Куроко уже закончили работу и ушли; компанию мне составлял лишь Аято.
— Зачем тебя вызывали? — спросил он, пристально глядя на меня. — Если это не секрет, конечно.
— Нет, не секрет, — я усмехнулся и кивнул на коробку. — Кочо-сенсей отдал мне вещи моей матери — оказывается, она училась здесь.
— Надо же, — Аято склонил голову набок. — Она была ровесницей Сайко Юкио?
— На год старше, — я потёр руки, которые отчего-то замёрзли, хотя в помещении было тепло. — Она пришла в Академи со второго класса.
— Вот как, — Аято сдержанно кивнул, а потом заговорил о текущей работе школьного совета, за что я был ему премного благодарен.
И спустя двадцать минут мы втроём шли по улице, непринуждённо болтая о том, что произошло за сегодняшний день. Куша любезно вызвался помочь мне нести школьную сумку, Аято вступил в разговор и заверил меня, что примет вахту на себя после перекрёстка. Он даже предложил мне проводить меня до дома, но я отказался: мне не хотелось чересчур нагружать моих друзей.
Зима наступала; её холодное дыхание отчётливо ощущалось в ветре, в хмурых звонких облаках, которые всё неохотнее обрушивали на землю дождь, явно готовясь вскоре постоянно ронять только снег.
В наших краях температура редко опускалась ниже нуля, но всё же такие дни бывали, и я считал их настоящими праздниками, ведь снег ложился и не таял. Однажды, это было ещё в Сенагава, в приёмной семье, мы даже вышли на улицу и смогли слепить небольшого кривоватого снеговика… Помню, тогда родители улыбались и в кои-то веки не глядели на меня ищущим взглядом, словно пытаясь рассмотреть во мне кого-то другого. Наверное, поэтому снег стал ассоциироваться для меня с чем-то хорошим, счастливым.
На перекрёстке Куша нас покинул, передав мою сумку Аято, и мы отправились до парка Кавашима. Айши рассказал мне забавную историю о том, как он гостил в ближайшей деревне Итоки у бабушки Куми и дедушки Хидео. Суть её проскользнула мимо меня: мне хотелось как можно скорее оказаться дома и рассмотреть вещи матери. Однако я вежливо посмеялся и сердечно распрощался с другом у ворот парка, не забыв забрать свою сумку.
До Канко я летел, словно на крыльях, хотя коробка, ставшая вдруг словно тяжелее, тянула книзу, да и школьная сумка, болтавшаяся на согнутой руке, не прибавляла оптимизма. Однако я собрал последние силы, взбежал по лестнице на свой этаж и, поставив коробку на пол, открыл дверь ставшей уже родной восьмой квартиры.
Затащив коробку внутрь и захлопнув входную створку, я спешно разделся. Силы были на исходе, и, хотя любопытство и разбирало меня, я понимал, что сначала нужно удовлетворить первичные потребности.
Наскоро заварив себе миску лапши быстрого приготовления, я съел этот нехитрый ужин в рекордный срок. Спешно приняв душ и поставив школьную одежду на стирку, я, облаченный в домашний костюм, вернулся за коробкой и аккуратно перенёс её вглубь квартиры.
Сев на пол, я бережно снял мятую крышку и заглянул внутрь. На самом верху лежало несколько тетрадей, и я нетерпеливо взялся за первую, но вскоре мне пришлось разочароваться: там не было ничего, кроме уравнений по алгебре. Вторая тетрадь также не представляла собой ничего особенного, но вот третья порадовала: это было что-то вроде личного дневника, в который мама хаотично записывала свои мысли.
«С. снова хочет встретиться… Ах, боже, я самая счастливая на свете! Может, он даже сделает мне предложение!».
«Кочо-сенсей просто гений. То, как он ведёт обществознание, достойно премии! И почему его не признают самым лучшим учителем страны? Я бы за него проголосовала».
«Т. рассказала мне о новом магазине около железнодорожного вокзала. Как только дедушка выделит мне немного на карманные, схожу туда: я хочу перламутровый лак для ногтей и мягкие бигуди».
«Полночи разговаривала по телефону с Н. Мы недавно ездили в Сегава в кино и сошлись во мнении, что Янагида Масао — самый прекрасный актёр на свете.! Он такой красивый! А эта его улыбка, когда он признался в любви главной героине… Он просто идеал. И имя «Масао» мне так нравится… Решено! С этого дня оно — моё любимое! Если у меня будет сын, обязательно назову его так!».
Я отложил тетрадь и схватился за горло спазматические рыдания душили меня. Мама была такой юной, по-домашнему наивной… И эта привычка шифровать имена одной латинской буквой, как делали иностранные шпионы в кинокартинах, казалась мне такой милой. Инициал «С.», вероятно, обозначал «Сато», Сато Кензабуро, моего отца. Мама вышла за него почти сразу после окончания школы; наверняка они познакомились чуть раньше.
Взяв себя в руки и глубоко вздохнув, я снова принялся читать.
«Дедушка всё время заговаривает о переезде. Зачем? У нас не так много денег, чтобы позволить себе такое. Да и вообще! У меня тут вся жизнь: мои друзья, С., Кочо-сенсей… Я всегда думала, что старики, напротив, не любят никуда уезжать, а он… Не понимаю его. В любом случае, никуда не поеду! Скорее бы выйти замуж, чтобы стать самостоятельнее и делать всё, что я хочу!».
«Янагида Масао! Я купила плакат с ним! Наклею на стену прямо напротив стола и буду смотреть на его прекрасное лицо каждый раз, как делаю уроки».
«Мы с С. перешли на новый уровень. И пусть все против нас, в итоге мы останемся вместе».
«Т. и Н. говорят, что скоро в Сегава приедут «Манни» для концерта. Надо же, в наше захолустье! Очень хочу пойти! Интересно, удастся ли уговорить дедушку отпустить меня? В последнее время он страшно упрямый».
«Я всё решила. Как сказал Кочо-сенсей, лучше сделать шаг назад, на твёрдую землю, чем шагнуть в бездну и сгинуть».
Это была последняя запись; дальше шли чистые страницы. Я пролистал тетрадь, и из неё выпала фотография. Подобрав фото, я посмотрел на него и невольно улыбнулся. Она была цветной, но довольно старой: потрескалась, и задняя её сторона пожелтела, но люди, изображённые на кадре, были полны жизни. Директор Кочо, с трудом узнаваемый, стоял, широко расставив ноги, и искренне улыбался. Слева от него на стуле сидела девочка с длинными волосами, завитыми по моде восьмидесятых. Она задорно смотрела в объектив, и её глаза сверкали, словно их хозяйка бросала вызов всему миру.
Я с нежностью провёл пальцами по лицу девочки. Она не была красавицей, но обладала индивидуальностью: такую непросто забыть, встретив раз.
Я перевернул карточку. На обороте было нацарапано: «Чудесный Кочо-сенсей и я. 17 апреля 1987 года».
Отложив фото, я снова склонился над коробкой. Время было уже позднее, но ни о каком сне не могло идти и речи: я просто обязан просмотреть всё сейчас же.
Дальше лежал альбом для рисования — его мама использовала для того, что сейчас, в двадцать первом веке, назвали бы «скрапбукингом»: она вклеивала на страницы фотографии, окружала их забавными рисунками и подписями, создавая неповторимую композицию.
К сожалению, пока мне не встретилось ни одного знакомого лица или имени, но я с любопытством листал альбом, читая каждое слово.
На предпоследней странице с фото на меня смотрел пожилой мужчина весьма благородной внешности. Он был одет в традиционное кимоно и держался прямо, как и многие представители его поколения. Под фото мама нарисовала рожицу и подписала: «Такатори Юуджи, суровый отец моей матери».
Я усмехнулся и перевернул страницу.
И тут меня словно громом поразило.
Я снял очки и спешно протёр их краешком домашней спортивной кофты, а потом снова надел.