Интересно, как она там, за границей? Нашла ли своё счастье?
Я вздохнул и снова принялся за чай. Не стоит ни о чём сожалеть: она сама приняла это решение; оставалось только надеяться, что вскоре она одумается и вернётся.
В помещение совета вошли Куроко и Аои, и я, обрадованно улыбнувшись, наполнил их чашки.
Начинался новый день, который открывал нам дорогу в неизведанный, но — мне хотелось на это надеяться — прекрасный календарный год.
========== Глава 46. Снег. ==========
Моя любимая алгебра стояла у нас вторым уроком, и мне было очень любопытно посмотреть на новую преподавательницу. Она уже успела провести урок у первой параллели, и Аято не особо впечатлился, зато Кенчо пребывал в восторге: он написал мне длинное сообщение, в котором подробно описывал фигуру учительницы и уверял, что «она просто конфетка для глаз». Слегка поморщившись от такой неуважительной метафоры, я ограничился тем, что отправил в ответ краткое: «Рад, что ты счастлив». Немного подумав, я добавил широко улыбающийся смайлик и отправил текст.
И теперь я стоял у своей парты, с любопытством посматривая на дверь. Фред Джонс, который только что пришёл, имел вид весьма помятый: он только-только приехал из аэропорта, насколько я мог судить из нашей переписки. Под яркими голубыми глазами залегли чёрные тени, а щёки впали. Однако, когда наши взгляды встретились, Джонс подмигнул мне и улыбнулся. Я мгновенно потупился, молясь, чтобы никто из класса больше этого не заметил.
Но все остальные, по-видимому, были увлечены своими делами: в аудитории стоял гул голосов учеников, спешивших поделиться с друзьями всеми подробностями своих каникул. Но вдруг внезапно этот ропоток стих, и до моих ушей донёсся шум ножек стульев об пол.
Я инстинктивно поднял голову. Новая учительница вошла в класс и, эффектно замерев у трибуны, широко улыбнулась. Если верить документам, это и была Мида-сенсей — та самая преподавательница, которую департамент образования прислал для замещения Мацуока-сенсей.
Восторги Кенчо стали абсолютно понятны: учительница оказалась потрясающей красавицей. Её лицо — выразительное, не особо одухотворённое, но с крупными и чувственными чертами — невольно привлекало взгляд, а умело нанесённая косметика, пусть и немного чрезмерная для утреннего и дневного времени, подчёркивала её природные достоинства. Голову венчала роскошная причёска из тонированных в каштановый цвет волос, и в пучок был вставлен ярко-красный цветок из ткани. Свитер с круглым вырезом-дырой на груди плотно обтягивал её зрелую фигуру, а юбка-карандаш, пусть и длинная, до пола, была снабжена разрезами до середины бедра.
Я криво улыбнулся и провёл пальцем под воротничком. Она прекрасна чисто эстетически; интересно, хороший ли из неё учитель?
— Добрый день, класс, — голос Мида-сенсей был под стать её ослепительной внешности: медовый, грудной, тягучий. — Думаю, вам всем уже известно, что эту неделю алгебру и геометрию у вас веду я.
Она продолжала говорить, а я смотрел на неё, как заворожённый, пытаясь понять, что именно так привлекло меня в ней. Создавалось впечатление, что мы уже встречались, только где? Когда?
— Несмотря на то, что я ещё молода, у меня довольно широкий преподавательский опыт, — Мида-сенсей улыбнулась; белоснежные зубы сверкнули между карминово-красных губ. — Обычно я работаю в департаменте образования в городе Сенагава, и сейчас меня прислали сюда. Говорят, эта школа полна одарённых учеников; так вот, мне бы было интересно…
Я замер с открытым ртом. Сенагава? Может, там мы с ней и встречались?
Услужливая память сразу же любезно подсунула мне картинки о жизни там. Собственно говоря, всё было неплохо: я учился, был сыт, в тепле, пусть меня никогда не любили. Но нельзя же было требовать от людей, недавно потерявших сына, чтобы они чувствовали к замене, притом не самой качественной, то же самое, что и к родному ребёнку.
Я помнил всех учителей, которые были у меня в средней школе, но фамилия «Мида» ни о чём мне не говорила, уже не говоря о том, что человека с такой яркой внешностью я бы наверняка не забыл. Она совершенно точно не жила со мной по соседству и не учила меня, но, может быть, мы пересекались где-нибудь в общественном месте, например, в магазине, на почте, в прачечной…
Громкое «Я!», раздавшееся рядом со мной, заставило меня вздрогнуть и отвлечься от воспоминаний. Видимо, пока я мечтал, она успела начать перекличку, чтобы познакомиться с классом, и именно возглас Куши так потряс меня.
Что ж, спасибо, друг — в очередной раз.
Я приготовился и, услышав свою фамилию, поспешил встать. Мида-сенсей, смерив меня внимательным взглядом, кивнула, и назвала следующее имя.
Медленно сев на место, я подпёр щеку рукой и снова задумался. Судя по равнодушной реакции, она меня не узнала, значит, мы не были хорошо знакомы. С другой стороны, за эти годы я мог измениться…
— Ямада Таро! — провозгласила учительница.
В самом конце класса послышался едва различимый звук отодвигаемого стула. Повисшая тишина показалась тяжёлой и затянувшейся, и я поднял голову, чтобы посмотреть на Мида-сенсей: почему она замолчала?
У меня было очень плохое зрение, но я сидел на первой парте, потому очень явственно и чётко видел выражение лица преподавательницы. Она хищно улыбалась, а глаза таинственно блестели.
— Просто замечательно, Таро, — произнесла она. — Можешь садиться.
До конца списка оставалась лишь одна фамилия, и учительница зачитала её прежним спокойным тоном.
Интересно, что это значило? Может, она просто задумалась? Или переволновалась; в конце концов она была новым человеком в нашей школе, кроме того, приехавшим издалека.
Только странно, что она назвала совершенно незнакомого человека, пусть и ученика, по имени — это являлось довольно фамильярным жестом с её стороны. Хотя… Пишут же, что сейчас у нас стало модно, как и в Европе, называть учеников по именам. В Токио даже поставили эксперимент на одном классе, обязав учителей не использовать фамилии в общении с учащимися. Только мне всегда казалось, что в нашей стране такого не получится: слишком уж сильна была культурная привычка ставить семью перед личностью.
Но не мне об этом судить.
Урок новая преподавательница провела довольно толково: она явно знала своё дело. Несколько раз она вызывала к доске Ямада Таро, и тот до зубовного скрежета долго решал там простейшую задачу. Мида-сенсей, стоя рядом, подбадривала ученика: она то клала ему руку на плечо, то ласково пожимала ладони, но ничего не действовало: Ямада Таро функционировал по-прежнему вяло. Решив задачу одним из первых, я провёл скучнейшие пятнадцать минут, наблюдая за потугами Таро. Наконец он домучил несчастное задание, и Мида-сенсей с яркой улыбкой похвалила его. Видимо, она была из тех преподавателей, которым важен результат, а не процесс.
В конце урока она попросила Ямада Таро стереть с доски — видимо, он был единственным, кого она запомнила. Это неудивительно: сложно забыть человека, который угробил двадцать минут на пятиминутную задачу.
После того, как учительница отпустила нас, я встал с места и потянулся. Дел предстояло немало: новый календарный год означал документарную волокиту, и пусть она теперь была не бумажной, а электронной, это вовсе не означало, что работы стало меньше. Кроме того, ряды совета поредели, поэтому на плечи оставшихся легло больше забот.
В работе время летело незаметно: все перемены я проводил за своим компьютером, погрузившись в систему электронного документооборота, а во время уроков усердствовал, силясь сделать так, чтобы мои годовые итоговые оценки не уступали экзаменационным.
Во время обеда за наш стол подсел Кенчо, чем вызвал недоуменный взгляд Куроко и сердитый — своей сестры. Однако негодование Мегами его абсолютно никак не задело: он с жаром начал обсуждать преподавательницу, которая замещала Мацуока-сенсей.
Фред Джонс, пристроившийся чересчур близко от меня, демонстративно игнорировал Кенчо: то ли американец всё ещё злился на младшего Сайко из-за меня, то ли сказывалось утомление от долгого перелёта через океан. Он никак не реагировал на восторги Кенчо по поводу форм Мида-сенсей и предпочитал вести разговор со мной, вполголоса рассказывая о своих каникулах на родине (о которых я и без того всё знал благодаря нашим регулярным беседам).