— Почему вы молчите?
— Я? — спохватился Максим. — Думаю. Все не так просто.
— Верю, — уже совсем спокойно ответила Наташа. — Толчанов сказал после летучки: «Никак не пойму нашего зама. Три года вместе работаем, а степень познания равна нулю. Стихийный человек». Все засмеялись, а Толчанов даже обиделся.
— Странно, — Максим закинул руки за спину. — Больше он ничего не говорил?
— Что вы, произнес целый монолог. «Я настаиваю, — говорит, — именно стихийный. Мне всегда казалось, что собственный мир Углова где-то помимо нас. Это даже не замкнутость, а сознательная отрешенность от окружающей жизни. И вдруг — прямая противоположность прежнему состоянию. Кто мог ожидать столь действенного вмешательства в судьбу Гречушкина? Кропов — не борец, это так. Однако всем известно: пока существует главный, будет Кропов. В деле Гречушкина главный примет сторону Кропова — нет сомнения. И все-таки Углов принимает вызов. Кто ожидал? Никто. После угловского выступления в еженедельнике они с главным на ножах. Затеять в отсутствие редактора подобную бучу — надо быть либо смертником, которому нечего терять, либо… — ее губы дернулись, лицо выдавало волнение, — либо, — повторила Наташа, — за его спиной стоят силы масштабные и… и… его бескомпромиссность — хорошо рассчитанная игра».
Некоторое время они идут молча. Слышно, как в какой-то квартире тикают часы.
— А что думаете вы?
— Я? Я боюсь…
— Боитесь? — в его голосе слышится недоумение. — Почему? Вам что-то грозит?
— Нет, я боюсь за вас.
Максим зябко кутается в плащ. Кажется, эта девчонка настроилась доконать его.
— Отчего вы решили, что за меня следует бояться?
— Они завидуют вам.
— Мне? Если даже так, то это не самая удачная затея моих недоброжелателей. Они могли бы заняться чем-то более перспективным.
— Но ведь это неправда?
— Что именно?
— Все: нелепые догадки Толчанова, намеки Кропова? Вы чем-то расстроены? — Она не стала дожидаться ответа и снова заговорила сама: — Бывает такое состояние, тебе необходимо выговориться, неважно перед кем. Слушают, и слава богу. Вы никогда этого не испытывали?
— Почему же, испытывал.
— Я понимаю. Сейчас не тот случай. Но я должна вас спросить. Вы мне верите?
Впервые за сегодняшний вечер он увидел ее глаза так близко. Ему захотелось обнять эту девушку, поднять на руки и унести куда-то прочь с этого ветреного перепутья. Не так часто нам дарят любовь, чтобы мы могли ее отодвинуть в сторону, как залежалые, выцветшие газеты, одряхлевшие вещи, которые и жаль выбросить и пользы от них никакой.
Он легко приподнял ее за локти и осторожно поцеловал. Она не шелохнулась, только закрыла глаза и сказала:
— Так целуют, когда желают утешить или проститься. Это как сон. Сейчас я открою глаза, и все исчезнет.
— Возможно…
Она коснулась пальцами его губ, не дала договорить. Пальцы были прохладными и мягкими.
— Кроме меня.
— Да, пожалуй, еще и неприятностей.
Она потерлась щекой о его плащ:
— Как вы думаете, Максим, почему Толчанов так сказал?
Она по-прежнему называла его на «вы». Смешное сочетание: «Максим» и «вы».
— Он наблюдательный человек и не слишком далек от истины.
— Истины? — Наташа закусила губу. — Я не очень понимаю вас.
— Здесь нечего понимать. Каждый по-своему калиф на час. Вся разница в том, что одни об этом даже не подозревают, а другие знают с первых минут, но молчат.
— Вы… вы знаете?
— Предполагаю.
— Значит, тайны все-таки существуют?
— Это длинная история, Наташа. И не слишком правдоподобная. Если рушится дом, во избежание жертв жильцов выселяют. Дом не корабль, Наташа. Здесь не играет роли, кто его покинул первым, кто последним. Дом записан на снос, тебя удерживает в нем только привычка и страх перед неопределенностью: где-то будет хуже.
— Вы ждете писем?
— Уже нет.
— Я бьюсь в глухую стену. Не хотите открывать дверей — не надо. Ну хоть щелочку вот такусенькую.
— Зачем?
— Я буду стоять у этих дверей и подглядывать вашу жизнь. А если вам будет грозить опасность, я сложу руки рупором и крикну в эту щелку: «Беда!» — Наташа подняла руки и показала, как она это сделает.
«Беда…» — отдалось эхом.
— Не за каждой дверью, куда мы стучимся, нас ждет мир и покой.
— Кто вам сказал, что мне нужен мир и покой?
Он почувствовал, как она прижалась к нему.
— Вы замерзли?