— Ой, девоньки, да вы гляньте на нее, — Лида Кубарева, Наташина приятельница, стоит в дверях.
У Кубаревой нос в виде запятой, совершенно круглые глаза, которые неспособна удлинить никакая карандашная премудрость. Рот у Лиды тоже круглый, как у куклы. И вообще вся Лида очень вертлявая и упругая. Как говорит Костя Духов, женщина с положительным телом.
Лида капризно стучит каблучком, морщит нос и начинает очень похоже передразнивать Наташу:
— Конечно, Максим Семенович… Обязательно, Максим Семенович… Не беспокойтесь, Максим Семенович… Тьфу, извертелась вся.
Наташа прикрывает трубку рукой:
— Иди к черту.
— И пойду, — совершенно спокойно соглашается Лида и хлопает дверью.
Максим слышит их перебранку и даже приглушенное «иди к черту».
— А что, спокойный разговор с заместителем редактора выглядит очень подозрительно?
— Спокойный? Напротив, но для этого надо хотя бы что-то говорить, Максим Семенович.
— Все женщины неисправимы. Опять вы меня воспитываете.
— Больше не буду. Так все-таки, что делать с письмом?
«Странно. Разве я что-нибудь сказал? Переспросил фамилию, только и всего. Она не так рассеянна, как кажется».
— Почему именно с письмом?
— Мне показалось, что оно вас интересует больше других…
Максим не дал ей договорить:
— Будем считать, что интуиция вас подвела. Еще какие новости?
— Как всегда. Вы скоро начнете подозревать самого себя.
— Спасибо. — Трубка дает продолжительный отбой.
Наташа открывает шкаф и с каким-то безразличием принимается красить губы. «Эх, девка, девка, все-то у тебя не как у людей».
В комнату заглядывает Кропов.
— Максим Семенович, — выпалил Кропов и выразительно кивнул на дверь.
Наташа покачала головой:
— Звонил из Дома литераторов.
— А, ну-ну.
Бородатый Алик спустился вниз, посмотрел на безрадостный серый туман, что сползал все ниже и наполовину закрыл верхние этажи домов. Мелкая серая крупа, напоминавшая не то град, не то дождь, сыпала не переставая прямо из студенистой мглы. Люди, улицы, даже вспышки на проводах — все было серым, свинцовым, сумрачным.
Алик с кряхтеньем сел в машину, поежился — сквозь одежду просачивался холод сырого сиденья. Его срочно вызывали на студию. Зачем вызывают, Алик в принципе догадывался. Вчера он просмотрел отснятые куски, наметил план монтажа. С ним согласились. Сегодня приехал режиссер и все переиначил. Алику осточертело это.
Мотор заработал ровнее, в машине стало уютнее.
Обычно Алик курил трубку. Трубка была редкой, настоящей — бровер. Все говорили, что Алик похож на Маяковского, надо только сбрить бороду. Сбривать бороду Алик не собирался, ему хотелось быть похожим на Хемингуэя.
У Никитских ворот Алик притормозил. На троллейбусной остановке стоял Гречушкин. Он приметил его издалека. Последнее время ходили невероятные слухи. Говорили разное, в том числе и о Гречушкине. Алик даже слышал, что из журнала уходит Углов. Два раза он позвонил ему домой, телефон молчал. Алик был лицом заинтересованным: в журнале уже год лежит его повесть… Машина задела кромку тротуара и остановилась.
Дождь пошел сильнее, укрыться было негде. Гречушкин с тоской подумал: «Еще минут пять — десять — и я промокну до нитки». Синяя «Волга» остановилась рядом с ним. Тяжелые капли стегали по крыше машины, подпрыгивали — получалось, что над крышей машины повисла еще одна крыша из белых брызг. Тут же, над крышей машины, показалась рыжая голова. Гречушкину даже подумалось, что рыжее с синим — это красиво. Бородатый Алик озверел от холодного дождя, обежал вокруг машины, наклонился к самому уху, заорал:
— Ты что, глухой?
Гречушкин выглянул из-под газеты, вода с которой аккуратно стекала в карманы плаща и на брюки, и с готовностью ответил:
— Нет.
Алик включил отопление, не спеша расчесал спутавшиеся волосы.
— Я кричу, кричу, — с придыхом говорил Алик, — а ты — ноль внимания.
Гречушкина знобило. Он зябко дергал плечами, смотрел на Алика, виновато улыбался.