— Как знать! — Гречушкин стал натягивать плащ.
Лужин и Духов переглянулись.
— Ты куда? — поинтересовался Духов, однако поворачиваться не стал.
— Дела. Будут спрашивать, скажите — вернется к трем.
— А Углов? — Лужин вытянул ноги, сплюнул в мусорную корзину.
— Углов? Я ему не понадоблюсь.
В коридоре пахло масляной краской. Маляры, стуча ведрами, спускались по лестнице.
— Ну, знаешь ли… с тобой ни о чем нельзя толком договориться.
— Тут нам не помешают? — Гречушкин подозрительно оглядел пустой кабинет.
— Хм, милый вопрос. Смотря чем мы будем заниматься.
«Все кабинеты на одно лицо, — подумал Диоген. — Стол, стулья, шкаф, сейф, громадный, как вход в бомбоубежище».
— Садись. Как ты думаешь, почему Углов не интересуется своей книгой?
— Опять Углов. Пошли вы к черту со своим Угловым!
— Дуся, ты зачем пришел?
— Сказать тебе, что я — кретин. Только полнейший идиот мог довериться женщине, ее практичности.
— Что-нибудь случилось?
— Случилось! — он нервно захохотал. — Я проиграл. Можно проиграть по-разному. Так вот я — банкрот.
Лада достала сигарету, долго искала зажигалку. Ей было не по себе. Затяжки получались короткими, отрывистыми.
— Тебя обвинили в этой статье?
— Какая статья? — Гречушкин взялся за голову, сидел, раскачиваясь взад и вперед, еле слышно постанывал.
— У тебя неприятности из-за Тищенко?
— Я сам — мои неприятности.
— Ты можешь объяснить, что случилось? От твоих причитаний у меня ломит виски.
Из окна потянуло запахом гудрона. Было слышно, как пыхтит каток, разглаживая свежий асфальт.
— Нечего объяснять. Конец!!! — Гречушкин закашлялся, вытер рукой раскрасневшееся лицо.
— Конкретнее и, пожалуйста, без дешевого пафоса.
Последнее время их размолвки стали довольно частыми. Откуда эта раздражительность? Раньше он был покладистым, как годовалый щенок. Ей не везло на сговорчивых мужчин. Лада вспомнила Нину. У той свои принципы, целая жизненная программа.
«Максим — это сила моих рук, моей воли, моего каприза», — говорила Нина. Ладе становилось грустно от таких слов. Нина всем говорила, как она счастлива. Никто не высказывал сомнений. Нину это обижало. Один их общий знакомый как-то заметил: «Если человек все время повторяет одну и ту же истину, значит, он либо сомневается в истине, либо чувствует недоверие людей, которым выпало несчастье его слушать». Лада сразу догадалась, кого он имеет в виду. Ей отчего-то стало спокойнее. Они часто проводили время втроем. Максим относился к их встречам как к отлаженному ритуалу, который нельзя нарушить. Нина говорила: «Ты должен ее проводить, я устала». И он послушно шел провожать ее. Они говорили о пустяках, никогда о Нине. Однажды Лада спросила его, счастлив ли он. «В эту самую минуту? — поинтересовался Максим и тут же ответил: — Да». Она невольно подумала, что Нина некстати устала в этот вечер. А еще она подумала, что они подруги и у них нет секретов. Лада посмотрела ему прямо в глаза — они были большими, в них отражался свет фонарей. Лада ждала, что он поцелует ее. «Черт с ним, я поцелую его сама. Может, это и есть начало всему». Так все бы и случилось, но ей вдруг захотелось почувствовать себя тоже счастливой, и она спросила: «Именно в эту минуту, почему?» Его брови чуть заметно качнулись: «Чертовски хорошо побывать наедине с самим собой, вы этого не замечали?» — «Прощайте», — губы не слушались. Она бросилась со всех ног прочь. На площадке третьего этажа остановилась. На лестнице было тихо, где-то выше этажом свербил сверчок. Лада опустилась на подоконник и горько, удушливо заплакала. Сколько раз она говорила себе: забудь, ничего не было. Напрасно, воспоминания становятся еще отчетливее.
Гречушкин сидел, не меняя позы. Казалось, его устраивает молчание.
— Если ты сейчас же не скажешь чего-то определенного, я уйду.
— Как хочешь.
Лада зло ткнула сигарету в пепельницу:
— Идиот!
Замок щелкнул, закрылся наглухо. Он ничего не мог с собой поделать. Даже материал, который надо было окончательно выправить и сдать на машинку, лежал в левом кармане уже второй день без движения. По пути из редакции он заехал в главк. Там работал его хороший знакомый. В далекие времена они вместе работали на лесосплаве. Это он, Гоша Новиков, надоумил его заняться журналистикой. Гоша был отменным механиком. Его очень скоро перевели на должность главного инженера сплавной конторы. Тогда и разошлись их пути, чтобы через десяток лет, уже в Москве, снова столкнуться, в иных годах, в ином качестве.